8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли Страница 116

— Я писала по ночам, — ответила она. — Это самое тихое время. Ничто не мешает думать. — Ее губы растянулись в улыбке. — Я решила жить в одной комнате с бабушкой Сон не только потому, что хотела ей помочь. Она тоже могла помочь мне. Почти каждый вечер бабушке Сон давали снотворное, а иногда кололи галоперидол, чтобы она спала спокойно. Тогда ее и пушкой не разбудишь. У пациентов в комнатах выключают свет, но я писала при свете мобильного.

— У вас есть мобильный? — У меня от удивления дрогнул голос. — Вы же сказали, у вас нет ничего запрещенного.

Она ответила, что мой вопрос касался только нижнего ящика деревянного комода.

— Умолчание? Возможно. Но не ложь.

— Но откуда у вас телефон? — спросила я.

Она опустила голову и тихо выдохнула.

— Просто скажем, что ты не единственная моя поклонница, — ответила она, снова лениво поднимая голову. Ее прищур словно говорил: «Не задавай глупых вопросов — не получишь глупых ответов».

Я вспомнила жизнерадостную госпожу Хван — самую младшую санитарку в отделении «А». Но промолчала. Не хотела, чтобы прозвучали конкретные имена.

Нас разделила долгая пауза.

Мою голову распирало от самых разных мыслей. Но госпожа Мук словно пребывала в собственном безмятежном мирке. Ее веки, сонные от воспоминаний, уже опускались. Я наблюдала, как морщины у ее глаз становятся глубже, а по лицу медленно расплывается покой.

Я присела, чтобы лучше к ней присмотреться. Приблизилась к белоснежным волосам и вдохнула. Словно щенок после дождя — такой запах всегда ассоциировался у меня с глубокой старостью. Этот сладкий серный воздух успокаивал.

Мы обе смотрели на гигантскую дзелькву за садовой оградой, одинокую, в десятках метров от «Золотого заката». Ветки уже так отяжелели от листвы, что издали дерево напоминало брокколи-переросток. Но если приглядеться, можно было разглядеть рябь тысяч крошечных зеленых листочков, на которые проливался густой вечерний свет. Они горестно трепетали, когда ветер дразнил их края.

Снова почувствовав на лице северный ветер, я перевела взгляд на госпожу Мук.

Увидела, как она делает глубокий вдох, раскрыв ноздри, словно взбешенный бык. Теперь я знала, чем она упивается.

Глядя в ее старческие лукавые глаза, я задала вопрос, на который не хватало духу раньше, но я чувствовала, что спросить об этом — чуть ли не мой моральный долг, как у священника, исповедующего осужденного перед смертной казнью.

Я спросила, раскаивается ли она за убийства.

Она фыркнула.

— А тебе от этого полегчает? — сказала она. — Если скажу, что сожалею, это будет значить, что я чувствую себя виноватой?

Она закрыла глаза, открыла рот. Сделала еще один глубокий вдох — и на ее лице возникла простодушная, невинная улыбка.

— Я не смею сожалеть, дорогая моя, и не смею прощать.

На следующий день меня спозаранку разбудил звонок директора Ха Ам. Она с холодной самоуверенностью в голосе спросила, известно ли мне уже. В обычных обстоятельствах ее необычная серьезность меня бы напугала, но тогда была суббота, шесть утра, я лежала в постели, еще спросонья, не успев прийти в себя после сна, которого дожидалась с четырех.

— Что… о чем мне известно? — пробурчала я невежливо.

Услышала долгий вздох.

— Ну хорошо.

В чем бы она ни собиралась меня обвинить, мое искреннее недоумение явно меня оправдывало. Ха Ам продолжила: