Всё, во что мы верим - Екатерина Блынская Страница 118

Когда их накрыло минометным огнем и из земли мама еще пыталась его обнять, а у самой из уха текла кровь. И лицо у мамы было все в грязи и земле, в болоте, в жидком глее, как его тут называли…

Уже отъезжая к врагу, Олег просил у нее прощения. И потом много раз просил.

Потом – это два месяца до первого снега, когда он читал «Дом для бродяг», стибренный из какой-то сельской библиотеки, пока они, бряцая оружием, как викинги, шли от Суджи побеждать слабых людишек. Он думал, как скоро он увидит реку Омолон, о которой ему рассказывала бабуля. Правый приток Колымы.

Дедушка там сидел, потом работал в КГБ.

Оттуда, наверное, у них эта мрачная чуйка.

Прадед убивал на Первой мировой. Дед – на Второй мировой.

Мама – на третьей мировой. А вот папа?

Дяденька рыболов-охотник ничего про папу не сказал. Об этом Олегу еще рано было знать.

Осень развезла дороги, и активные боевые действия на время приостановились.

Трагически шли дела иных беженцев.

Ранее освобожденные населённики нещадно выжигались и выбивались хохляцкими дронами, РСЗО и САУ.

Тихонько, но планомерно уничтожалась инфраструктура поселков, сел, деревень.

Тихий пал шел по сухой траве, принося страшные бедствия, которые еще не все пришли до конца на курскую землю.

Ника приходила в себя, но пока не могла вспомнить, ни где видела Олега в последний раз, ни вообще кто такой Олег. Так ее ударило.

* * *

Это значок на память о его первом прыжке.

Ника очнулась оттого, что Никита тряс ее за плечи.

— Ну, не спи, не спи… Не спи!

Ника его очень плохо слышала и не могла сказать ни слова. Словно разум ее стал жидким и детским, она пыталась собраться и что-то ответить, но ей казалось смешным сейчас говорить.

И еще она видела, что Никита спрашивает, где Олег.

И все, что могла ответить: там.

Никита донес ее до «буханки», но все, что она ощущала, – это острый угол значка, впившегося ей в ладонь, которую она не могла открыть.

Только в «буханке» Никита разжал ей кулак.

После ползанья по грязи на Нике живого места не было. Но Никита все равно ее целовал, а когда увидел значок – сердце его стало совсем мягким. Он почувствовал страшную силу в нем, какой раньше даже не знал ни к чему живому. Только к этой грязной женщине в натовской изорванной осколками форме.

* * *

В одном из апокрифов бог мылся в бане и уронил с небес ветошку.

А сатана ее поднял и сотворил из нее человека. Что там в нас есть от Бога – его пот.

А от сатаны все остальное.

Только ветошка – наша душа, она внутри, в основе нашего творения. Как новорожденное теля, в божьем поту.

Нельзя не повториться: когда случается что-то эпичное, что-то из ряда вон выходящее, человек, не умея с этим справиться, то есть привыкший к обычному монотонному течению своей жизни, тоже воспримет случившееся либо впадая в крайность, либо проживет кошмар неосознанно. Может быть, осознает он этот кошмар только потом, а может быть – и вовсе не поймет. Опять же степень вовлеченности в кошмар еще скажется. Если это про себя самого, то дойдет быстрее, а если про кого-то – совсем не означает, что вообще тронет чужое происшествие. Так мы уже привыкли жить в этих событиях.

Кто-то отправится даже после смерти в свою Вальхаллу – есть вепря и отдыхать с валькириями, а кто-то пойдет скитаться по тоскливым полям, заросшим белыми тюльпанами. Всем и при жизни, и на том свете уготовано разное.