Пойма. Курск в преддверии нашествия - Екатерина Блынская Страница 125

— Да вроде ничего. Синяки сошли. Кому понадобилось его бить, даже не знаю, – вздохнула Манюшка.

— Ну… мало ли кому, вдруг он болтал до черта? – сказала Оляха.

Манюшка пристально взглянула на Нику, с другой стороны Оляха тоже гипнотически взирала.

— Никита попросил тебя не отпускать одну никуда.

— Я только за молоком.

— Я с тобой, – сказала Манюшка.

— Нет! Я к Рубакину!.. Давно его не навещала.

— Ой, не заливай, – сказала Манюшка. – Ладно, едь, мы ничего не скажем Никите.

И Ника, проводив подруг, быстро оделась. Наползали сумерки, но ущерб лета всё ещё радовал теплотой.

Ника ехала, и её мучило чувство стыда и бессилия. А ещё жалости, что они оговорили невинного человека.

Вершина не сразу вышел открывать, сначала посмотрел в окошко. Но вышел растрёпанный, обросший, жалкий. С чёрными, начинающими уже желтеть кругами под глазами.

— Веро… Ника…

— Пусти меня… – шепнула Ника и просочилась во двор, оглядывая всё и ища каких-то признаков.

Вершина попросил ее подождать, сослался на бардак в доме. И пока она ждала, он что-то быстро убирал.

Ника вошла в хату, где было натоплено колорифером. Вершина быстро бросал в ящик стола и в тумбочку маленькие коробочки и мелкие инструменты.

— Не хочу, чтоб ты видела мой беспорядок, – извинился он.

— Это кто тебя побил? – спросила Ника, отводя прядку с его лба.

— Никто, – буркнул Вершина и подтёр нос большим пальцем, как дошкольник.

— Кто тебя так страшно измочалил?

— Да это я сам. Под веялку попал.

— Как можно было…

Вершина, жалкий, в своих широких штанах, в рубашке на голое тело, застегнутой впопыхах наискось, выглядел по-другому.

— Вероника Алексеевна, я хочу вам сказать одну вещь, только никогда не обвиняйте меня в неискренности!

И Вершина, присаживаясь рядом с Никой на табурет, сжал её руки.

— Душа моя, Вероника Алексеевна, вы точно не от мира этого, как и я, я это знаю. Но я должен уехать, и больше вас не видеть. Я должен уехать.

— Куда ты собираешься ехать?

— Ну, мне надо хоть куда, но подальше. Я не могу вам сказать, это мои важные семейные дела.

— А… Связанные с чем?

Ника запустила ладонь в волосы Вершины.

— Может быть, я вижу вас… тебя… последний раз… – Зазвонил телефон и Вершина сбросил вызов.

— Московский номер. И сюда мошенники звонят, хотят, чтоб я купил квартиру в группе компаний ПИК…

— А ты забивной чувак… – засмеялась Ника, вороша волосы Вершины, а сама сканировала глазами все вокруг.

Да, тут много чего осталось от бабки, которая в последний год своей жизни якобы лежала не вставая, почему Вершина и не мог уехать отсюда. Под иконками уже не было одноглазого Одина. Там стояла незажжённая лампадка. И Нике опять показалось странным, что Вершина и тут прокололся. А может быть, он так с ней играет?

Вершина говорил горячо и путано, Ника половину слов его не понимала. Ей нравилось, как он говорил. А что он говорил, было совершенно не понять. Ника улавливала только отдельные фразы: уедем, свалим, наконец-то будем свободны… я не обещал здесь погибнуть, я хочу жить, а не существовать, я многого добьюсь, Европа нас примет, она всех принимает, никто пока обратно не вернулся…

Это было примерно то, что говорили многие после мобилизации. Тогда она уже чувствовала, что начнется что – то. Что будет буря, так пахло озоном.