Пойма. Курск в преддверии нашествия - Екатерина Блынская Страница 14

* * *

Проснулась Ника утром от запаха еды. Это ей показалось странным и далёким, из детства, воспоминанием, когда бабушка собирала её в школу и жарила «яишню».

Ника вскочила на кровати.

На плитке шипела сковородка, которую держал в руке Никита. Голый по пояс, в обрезанных джинсах.

Он был темный от загара. По спине вниз, от лопатки до крестца, шёл розовый, свежий шрам, недавно заживший, а правую кисть, держащую сковородку за ручку, облегала то ли чёрная перчатка, то ли она была вся из блестящего, тёмного, нечеловеческого материала.

— Как ты… как ты сюда попал? – спросила Ника, прикрываясь простынёй.

— Молча. Дверь была незаперта. Ты на транках, что ли, сидишь? Релашкой закинулась?

— У меня депрессия, – пробормотала Ника, вспоминая, что не заперлась.

— А у меня к тебе несколько вопросов.

Ника похолодела.

— Яйца перевернуть? Или с глазами оставить?

— Перевернуть.

— А я так и думал. Я помню.

Ника натянула простыню до самых глаз.

— Можешь уйти?

— Могу, сейчас полвторого дня, ну и…

— А Заяц же…

— Я сказал, что ты спишь.

— Ты сказал?

— Ну да.

Ника заглянула под простыню и обнаружила, что на ней всё ещё то самое вчерашнее платье с розанчиками. От этого открытия ей стало спокойнее.

— Ника… я давно не жил мирной жизнью, так что вот тебе что родилось, то родилось. И в холодильнике у тебя, скажем так, небогоугодный набор. Голодаешь? Наблюла себе фигуру, как двадцать лет назад.

— Это из-за… нервов. У меня синдром беспокойных ног.

— Да! Я понял!

И Никита поставил на застеленный клеёнкой стол сковородку с яйцами. Ника пока ещё не поняла, что ей делать. Но делать было что-то надо, и она с мыслью, что лицо её безнадежно помято сном, а годы уже не придают утренней прелести, принялась без стеснения есть.

Никита сел на табуретку.

Пока он сидел, а Ника, не задумавшись, ела, она разглядела на его груди и плечах неаккуратную штопку военного хирурга от двух осколочных и три хорошо заживших пулевых.

— Где тебя так посекло? – спросила Ника. – На какой войнушке? Ну не на этой же… или успел уже?

Никита махнул рукой:

— Фигня. Мне вот больше всего не повезло с рукой. Расхерачило запястье. Это Мариуполь. Спасал там одного придурка… вывозил его в машине. А из застройки с РПГ в нас шмальнули… И самое главное, ему ничего, а мне вот теперь не стрелять. Теперь я пальцы до конца сжать не могу. И вся моя жизнь к чёрту. В прошлом годе, как зажило всё, пришла очередь на бионический… на протез. Но до него надо ещё дожить, а пока хожу вот с тем, что наколхозили мне друганы из госпиталя.

— А как же ты… – начала Ника.

— Да. Но как бы этим не исчерпывается моя служба… Я могу ещё… в других, так сказать, жанрах сыграть.

— Что, ты ещё и музыкант?

— Да нет. Я из другой группы товарищей.

Ника доела яйцо, а на столе уже стоял кофе.

— Говоришь, к мирной жизни неспособен. Разобрался же с моей кофемашиной. Это я неспособна.

— Да ладно, – подмигнул Никита, – Я пойду. Сего-дня выходной, я тут хочу кое к кому наведаться в гости…

— С добром хоть?

— С добром, с добром.

Никита встал и снял с гвоздя свою рубашку, без единой складки. Да, он всегда был таким, ещё в школе. Перфекционист, идеалист. Ника хлебнула кофе. Две ложечки сахара.

— А с памятью у тебя и правда всё хорошо. Полчашки воды, половина молока и две ложки сахара.