Всё, во что мы верим - Екатерина Блынская Страница 21

Кто-то писал ей из Москвы, что она слишком смело себя ведет. А чего она могла бояться? Семьи и рычагов давления у Ники не было. А вот самое неприятное – к Олегу одну ее не пускали. На КПП она могла ему что-то передать, посмотреть, как он повзрослел, как стали его серые глаза остры, а лицо загорело и потеряло юношескую свежесть.

* * *

Ника подрезала гортензии в палисаднике, разросшиеся до того, что их впору было бы уже вырубать.

Вершина оставил машину за поворотом дороги, где обычно парковались военные, приезжающие в лес, на заставу.

К колонке подкатил «Урал», ребята-срочники набирали воду, меняясь, и лежали в кузове на ящиках, радуясь тени и покою. Ника вынесла им райцентровских пряников и подала в кузов банку ледяного молока.

— Спасибо, теть! – радостно поблагодарил ее солдатик у колонки.

— Да не за что…

Ника с ножницами за шлейкой фартука и в широкой соломенной шляпе выглядела как обычная дачница.

— «Тетя»… Что скажете по поводу текущей ситуации? – улыбнулась она и поправила волосы, исполосованные седыми прядями.

— Если что – мы предупредим… – сказал солдатик у колонки. – Но пока, говорят, в Судже там немного шумнее стало.

— Немного или много?

Парень неопределенно помахал рукой, из чего Ника предположила, что им много болтать нельзя.

Вернувшись к цветам, Ника не сразу заметила Вершину, облокотившегося на штакетник. Он был в гражданском.

— Вечер в хату, мадам!

Ника вздрогнула.

— О… Николя… Все-таки ты приехал?

— Сказали, что ты слишком ценный кадр, чтобы тебя можно было тут оставить.

— А что, ожидаем?

— Судя по тому, что глава района начала потихоньку вывозить свое добрецо, что-то ждем, да.

— Я так и знала почему-то. И, наверное, на стриптизятне написано «инвентаризация» и висит амбарный замок?

Вершина с веселыми глазами, которые отражали весь полдень, с теплом смотрел на Нику.

Когда она подошла ближе, он сразу же сгреб ее и прижал к себе, ощущая как что-то свое, близкое и давно желанное.

— Раздавишь.

— Хрусть! Что это у тебя, ножницы? Серп?

— Вершина, у меня волына в кармашке…

— Виноват, виноват… Забыл.

Вершина притащил из своего камуфлированного «уазика» сумку с едой и сладостями.

— Где Никита? Он не говорит. Ты тоже. Скажите хоть кто-нибудь, – попросила Ника, наливая почти кипящий чай.

Вершина потупился. То ли от того, что ждал этот вопрос, то ли от обиды.

— Он сам разве не сказал?

— Нет.

— Значит, хорошо, что не сказал.

Вершина откашлялся. После прошлогоднего ранения в грудь он еще часто кашлял. Но Ника про его ранение не спросила, хотя ей Никита об этом рассказал еще зимой.

Сейчас Вершина сидел на гнутом стуле и гладил чуть отросшие каштановые волосы от досады. И не хотел показать, что ему обидно и больно. Но не смог это утаить.

— Он на ЛБС[4]… под Херсоном сейчас.

Ника побелела, как клеенка, упала Вершине на плечо и разрыдалась. К счастью, он скоро ее успокоил.

* * *

Вершина плохо спал после ранения, снились курящиеся догорающие развалины. Живым казался смрад лесополос, где весной оттаивали и наши, и чужие, будто во время прошлой большой войны враги, убитые вместе.

В подразделении инженерной разведки личный состав таял на глазах, но Вершина радовался, что его не забросили в спокойное место.

Иногда ему казалось, что его послали сюда за смертью. И тогда он сожалел, что не успел жениться, что у него нет даже матери. Ему бы кому принести пользу. Некому оставить свои кресты и плашечки медалей, которые он все чаще видел в подсознании на бархатной подушке.