Пойма. Курск в преддверии нашествия - Екатерина Блынская Страница 26

— Я не понимаю одного. Как ты вообще ещё жив? Для чего ты жив? И тут же понимаю для чего.

— Ну да, жизнь – борьба. Наверное, для этого.

— Не для этого. Пошли купаться.

Никита засмеялся, сжал и разжал раненую руку. Аисты на водонапорке потягивались и с любопытством глазели на проезжающую мимо машину.

— Если честно, я даже боюсь… что не смогу, как раньше.

— А я рядом буду плыть. У меня в лифчике булавка. На случай судороги.

Никита повернул к переправе, где напротив дома Дербенёвой насыпали несколько дней назад свежий пляж.

Ника побежала к воде. Река, кажется, не обещала ничего плохого.

— А ты посмотри, отдыхающие-то из обеих столиц не приехали в этом году… Перестраховываются! – сказал Никита, кивнув на пустой берег и зарастающий полусухой песок. – Ишь… испугались бомбёжки.

— Так подожди до выходных! Увидишь, как они «не приехали»!

— Он риал. Заминировали, – сказал Никита и показал рукой на табличку «Осторожно, мины!», прикрученную проволочкой к ясеню прямо над пружинистым шлангом фермерской водокачки. – Гусям забгаевским, мне кажется, хана. Это Дербенёва повесила. Ну, чтобы хохлы знали и отдыхающие, которые всё равно купаются, что тут мины, и чтобы привыкали…

— Ну, гуси сами ходят, дед их уже не гоняет… А народ тут всё равно будет купаться, даже если эти мины будут у них между ног.

— Ну, пойдём, раз уж мы припёрлись, – сказал Никита и добавил: – Раздевайся, эмансипированная женщина.

Ника стащила с головы футболку и стала даже похожа на девушку, когда волосы её обрамили порозовевшее лицо. Только на покатом, высоком Никином лбу, несмотря на прохладу, закипал пот, щёки рдели от волнения.

— Я лучше буду плавать одетой, – сказала она.

— Да я уже видел, что у тебя грудь стала на три размера больше, – хмыкнул Никита. – Это не скроешь. От меня.

Ника ещё больше засмущалась.

— Своя хоть?

— Да ты! – И Ника, схватив комок сырого песка, бросила в Никиту, тот рассмеялся и, побежав на мостик, лежащий на автомобильных покрышках, сделал красивый прыжок и скрылся в ночной воде.

Долго его не было. Ника видела чуть заметную дорожку на стеклянистой глади, подёрнутой дымоватым туманом.

— Перенырнул… – подумала Ника. – Вот паразит такой.

Никита вынырнул у того берега, в заросших лататьей тростниках, и, встав на ил, чёрно-серый, мягкий и пускающий щекотные пузырьки, крикнул:

— Гляди, Никулька! А я смог с одной рукой! – и поднял над головой обе руки. Одну целую и другую, обернутую в чёрный мерцающий сверхновый материал.

— Так бывших не бывает! – ответила Ника через речку и с тем же прыжком, мелькнув белыми ногами, но так и не сняв футболку, рыбкой раскроила воду.

Правда, её хватило только до середины. Река тут была самая широкая, около ста метров шириной.

На середине её встретил Никита. Он подплыл тихо, под водой, и Ника заметила его светлое, змеистое тело рядом с собой, он выбрызнулся вверх, встряхнул головой, с которой сорвались колючие мелкие капли прямо ей в глаза, и только она смогла передохнуть через эти капли, притянул её к себе, прижав к груди её грудь.

— А там холодно, на глубине. Пойдём? – прошептал Никита.

Ника раскинула руки в сторону, набрав полные лёгкие воздуха.

— Не… я боюсь нырять в ночной реке.

— А я вот не боюсь.

— А я очень боюсь, – выдавила Ника из сжатого холодом горла.