Пойма. Курск в преддверии нашествия - Екатерина Блынская Страница 33

— Как рулится?

— Ничего, покатит. Я люблю праворукие машины.

— Не ожидал от тебя такого водительского таланта!

— Ну ты ещё не знаешь остальных… – хитро прищурилась Ника.

Никита снова улыбнулся. Когда он улыбался, Ника терялась, но быстро брала себя в руки. Нельзя допустить, чтобы этот человек обманул её второй раз. И чтобы наступить на те же грабли. Как будто не было этой почти четверти века, которую она прожила без него. И, между прочим, прожила вполне себе нормально. Но сейчас ситуация изменилась, и она тут вовсе не для того, чтобы закрывать свои гештальты.

Никита с лысым свернули на гравийную дорогу и медленно ехали по одной из самых старых улиц Апасово, которую в народе называли Прилипка. Вскоре они остановились. Синее небо, готовое уже обернуться в черноту летней ночи, было украшено огромной, низко замершей яркой луной.

Лысый вышел из машины, упал на колени перед запертыми воротами какого-то заброшенного дома и стал креститься и кланяться.

Никита тоже вышел и стоял, переминаясь с ноги на ногу, сунув руки в карманы брюк, и слушал длинные тирады, исходящие от этого странного пьяного человека. Ну, ладно бы сейчас были девяностые и попался бы такой вот кадр в малиновом пиджаке, который бы под песенки Славы Медяника вдруг облился слезами и раскаялся в неких мелких киданиях лохов. Но тут – то… Этот здоровый, упитанный молодой мужик родился в девяностых… Горя не знал. Никите это было смешно, но он молчал и слушал, думая, что услышит что-то нужное для себя. Например? Например, раскаяние в собственной борзости. Но нет… такие даже пьяные считают, что весь мир им должен.

Нарыдавшись, лысый затащился на четырёх костях обратно в свой роскошный «крузак», и Никита, развернувшись, медленно стал выезжать. До района они ехали спокойно. В районе остановились на местной «Нахаловке», где из ворот выскочил здоровенный детина с висячим пузом и в форменной заводской итээровской курточке, и принял лысого и его машину из рук Никиты. Ровным счётом нельзя было его сейчас везти домой. Чтобы жена не взбеленилась.

Никита, выслушав тысячу благодарностей и обещания, что лысый приедет с подарками за доброе дело, сел за руль, поменявшись с Никой.

— Ну что он там дурака-то валял? – спросила Ника, натягивая рукава толстовки на обледеневшие и чуть покусываемые онемением пальцы.

— Ох… – вздохнул Никита. – Такое ощущение, что сейчас уже нет ни доброты, ни участия, ни понимания… Ничего нет. Поговорить не с кем. Он мне и свою жизнь рассказал, и поплакал, и сказал, что тот дом – дом его бабули, которая была председателем колхоза…

— А, понятно… мажорненький внучок в «…цатом» поколении.

— Ну да… капитал к капиталу.

— Я говорю, они просто так не женятся и замуж не выходят. Касты на Руси процветают…

— Это да. С кастами у нас так. Простой человек не примкнёт. Только с баблом… Или беспринципностью славный.

— И что ты думаешь об этом?

Никита вздохнул. Тихонько включил музыку.

— Ты так изменился, Ник… – сказала Ника, чуть слышно. – Ты стал такой чуткий. Разве может так дать по ушам человеку трудная жизнь?

— Да только она и может. А ты? Была избалованная… стервозная девка. А стала…

— Да кто сказал? – возмутилась Ника, закусив губу.

— Необязательно говорить. Зрячий да увидит!

Дальше по дубраве, по чистой дороге, мимо кладбища и до берега они ехали молча, слушая музыку. Музыка подняла в Нике все чувства. Ей хотелось плакать, хотелось смеяться. Но ни то, ни другое она не сделала, только вцепилась в поручень.