Всё, во что мы верим - Екатерина Блынская Страница 5

Стекла дрожали, а за обоями от каждого «пуух-пуух» шуршала и осыпалась штукатурка.

Весной обстрелы усилились.

Люди к ним привыкли до того, что уже даже никак не реагировали, но Ника не могла не реагировать. Завела даже календарь обстрелов. Зимой со скуки освоила подлёдный лов и подобрала собачку Гайку, беспородное черно-белое чудище на кривых, но вертлявых лапках, а когда приходилось по работе уезжать в Москву, брала эту псинку с собой.

Гайка любила плотву с красными перьями плавников, линьков в замшевой гладкой кожице и стеклянноглазых щурят.

Ника рыбу не ела и всю отдавала собаке.

Идя по грязному весеннему берегу, она вспоминала, как в ее молодости много здесь жило молодежи. Попробуй закинь тут раколовку или поставь сеть… Нахлобучат сразу. У каждого свое место. Хочешь ловить рыбу или раков – изволь найти себе свое место. Ругались… А теперь осталось мало даже сорокалетних.

Несколько раз за прошедший год приехав в Москву, Ника была приятно удивлена, что на билбордах появились лица защитников, а неприятно – тем, как увеличилось количество доставщиков, как много умерло из ее богемного круга творческих людей – и у всех сердце.

Да, печально было наблюдать за светящимися ресторанами, где сидела молодежь с разными финансовыми возможностями и люди постарше, сами рожденные в девяностые, в двадцатых годах в своей сытой жизни уже сами похожие на братков из девяностых.

Девяностые сейчас Нике казались детским лепетом. Да, это было так. Время ушло. Началась эпоха.

Николай Вершина присылал Нике в телегу вести – и каждый миг, как включал телефон, писал много и занудно.

Ника читала внимательно, открывая чат строго по утрам. По привычке.

Так шли недели, месяцы… Ника выезжала в Москву ненадолго и возвращалась в свою настоящую, как ей уже стало казаться, жизнь.

Помимо чтения Вершины, раздражающего ее вполне благоразумное самосознание, Ника ждала, что Никита ей наконец пообещает что-то доброе или что его прорвет на откровенность, наконец появится новая жизнь. Но нет, Никита тоже дал себе обещание не рождаться для новой жизни до самого конца войны. Просто не рождаться – и все!

В конце мая первое, что Нику потрясло, – передислокация «Сполоха». Вернее, это громко сказано. Военные незаметно выехали однажды ночью. Причем Ника этого даже сразу и не заметила.

Заехав как-то в лес, Ника онемела, не услышав ни звука.

Она долго стояла на просеке и прислушивалась, думая, что ей кажется.

Потом донимала главу сельсовета вопросами: где застава? И как они так снялись, что она не видела?

— Убрали… Военные через райцентр выехали. Сказали им уезжать в другое место… А куда – не знаю, – вздохнула глава сельсовета, ни разу не солгав.

— А кто же будет нас защищать? – спросила Ника в пустоту.

— Да вроде пока шо нас защищать? Скоро уже конец войне, раз сняли погранцов.

Ника воззрилась на главу. К счастью, это была адекватная женщина, добрая и спокойная, пришедшая на смену Одежонковым.

Но и она как-то жертвенно глядела. И верила главе района, и соблюдала правило: «Без паники!»

После того случая с юбилеем Достоевского глава района, отдохнув и поправив здоровье в теплых странах, снова собрала представительное собрание и выбрала сама себя системой сдержек и противовесов.

Ника недоумевала, писала письма, но в ответ получала только невразумительное мычание, что человек этот с большой буквы «Ч», раз несет свой крест, управляя этим дурацким районом, где ее любит насильно лишь родня, которую она рассовала по нужным ей кабинетам. Что никто, как она, не знает текущей ситуации дел, что ей вообще надо за вредность молоко давать.