Пойма. Курск в преддверии нашествия - Екатерина Блынская Страница 58

За корявым забором виднелись два дома. Один, брошенный, с пустотами окон, и другой – жилой, с открытыми ставнями.

Однако окна были высоки.

Ника бросила машину и вышла, сразу почуяв запах скотного двора. Постучала в калитку. Никто не открыл. Ника затарабанила. Решив, что хозяин спит, Ника вошла в палисадник.

— Рубакин! Проснитесь!

— Бляяяяя… – раздалось из хаты. – Н-на! Н-Н-А! Чого ты здукаэ!

Через дичайший поток мата Рубакин выполз из хаты и, ковыляя, дошёл до калитки, которая изнутри была защёлкнута на шпингалет.

— Як здоровьичко?! – обняла Рубакина Ника.

Старик обнял её. Выглядел он совсем плохо. Качался на ногах, земляного цвета штаны были в паутине и жирных пятнах. Футболка, разорванная на груди, тоже вымазана.

— Ой, золотко… золотинка моя… – И Рубакин вздохнул и заплакал, как дитя, показывая единственный нижний зуб. – Та ж к нам теперь не приедешь… – застонал он.

— Ну, да… трудно… кордон… А где Фёдор Иванович?

— Уйшёл на войну…

— Как же так…

— Да от же… уйшёл, кинул меня одного. А у нас-то шо! Бачила по телевизеру-то? Война ще! Гражданская!

— Не нагнетайте. Это одноразовая акция, – убедительно сказала Ника. – А Голый где? – спросила Ника про соседа, двор которого не издавал ни одного живого звука.

— В Крым отошёл, там у его якый-то сбор… ихних сектантов… Ненадолго казал.

Ника улыбнулась, вспомнив Голого, который очень любил Порфирия Иванова и называл его Учителем.

— Ну, он вернётся?

— Та хто на!

— Значит, вернётся… Накупается в море… Практики там свои эти вот пройдёт…

Ника и Рубакин поговорили об обстановке, Ника спрашивала о библиотеке, в чьих она теперь руках, как хорошо ею руководит новый библиотекарь и стоит ли туда идти.

Они долго сидели под тополем, смеркалось, козы пришли на дойку, и перед тем, как Ника собралась, колченогий Рубакин вошёл в дом и вынес старую-старую книгу в красном потёртом тиснёном переплёте.

— Нате, Вероника Лексеевна… Мой сын уже не приедет из Киева, а оно ему и не надо! Всё, мы не увидимся уже. Николы, чую…

— Ну, что вы, что вы! – с перехваченным дыханием сказала Ника.

— Вот, возьмите… Мне тоже её подарили, а я вам. Намоленная вещь…

Ника приняла в руки книгу с пожелтевшими страницами. Открыла. Это было Евангелие начала XX века, самое начало, 1906 год, в очень хорошем, осторожно-бережном состоянии. Только от Иоанна, видно, читали чаще, странички были потёрты и подорвались по краям. А дальше даже было трудно открыть… Новое…

У Ники от жалости и умиления чуть не полились слёзы.

— Но такой дорогой подарок… что вы!

— Возьми, возьми! Тебе нужнее! Нужнее… Возьми.

Ника почти со слезами простилась с Рубакиным.

И на обратной дороге, приостановившись за берёзками, обозначающий братскую могилу защитников-воинов-односельчан, где было захоронено более двухсот человек, открыла Евангелие.

— Уже и секира у древа лежит, ибо древо не приносящее доброго плода посекаемо бывает и в огнь вметаемо…

* * *

Ника ехала тихо, слёзы застилали ей глаза. Ей так было жалко Рубакина, но, увы, она ничего не могла сделать. Ну, хоть нужно его навещать теперь почаще, а то совсем сопьётся…

Ника ехала мимо площади и заметила, не без удовольствия, что в проулке около библиотеки горит фонарь.

И Ника решила проверить: а как там сейчас? Ремонт, говорят, сделали…