Поворот на лето - Алексей Котейко Страница 59

Пёс свернул в сторону и метрах в пятидесяти от обочины обнаружил край огромной ямы, вроде тех, что появляются при выработке песчаных карьеров. Бродяга спустился до самого дна по осыпающемуся склону и хотел уже напиться из лужи скопившейся здесь дождевой воды, когда вновь почувствовал тот же запах, говорящий о смертельной опасности.

Рыжий заворчал, подался назад и торопливо начал выкарабкиваться из ямы по противоположному склону. Теперь он вспомнил, что это. В первый месяц войны, когда ещё не успело догореть ласковое, но уже никому не нужное лето, потерявший хозяев пёс пытался выбраться из Брода. Он несколько дней крался по улицам, временами натыкаясь на трупы убитых снайперами людей – в основном в гражданской одежде, безо всякого оружия – или отсиживался в случайных укрытиях.

Рыжий видел, как более голодные и отчаявшиеся сородичи живятся на неубранных телах, но сам он ещё помнил жизнь бок о бок с человеком, и строгий, но спокойный голос: «Нельзя». Нельзя кусать людей, если только Хозяин не даст прямой приказ. Поэтому бродяга ограничивался лишь тем немногим, что удавалось найти. Заплесневелый огрызок хлеба, вытащенный из щели под стеной дома. Консервы из вспухшей банки, оставленной каким-то ополченцем – вонючие и несъедобные для человека, но немного утолившие собачий голод.

Лакомством, случайно добытым во время этого перехода, оказался крохотный кусочек жира, завёрнутый в промаслившуюся бумагу. Его Рыжий подобрал возле тела молодой женщины, на повороте к набережной. Она пыталась перебежать дорогу ранним утром, пока не поднялось солнце, но снайпер всё равно засёк цель и спустил курок. Женщина лежала на спине, раскинув руки и чуть подогнув под себя ноги, и пёс издали даже принял её за Хозяйку: у убитой оказались точно такие же каштановые волосы, сейчас разметавшиеся по булыжникам мостовой.

Нос вскоре подсказал, что бродяга ошибся. Под правой рукой у женщины так и осталась тощая сетка с несколькими бумажными свёртками и разбившейся молочной бутылкой. Брусочек жира торчал между разорванными стеклянным осколком ячейками сетки, и Рыжий, покружив немного, рискнул подойти ближе к телу. Ему понадобилось несколько минут, чтобы, прижимая уши и жмурясь от страха, расшатать и вытащить вожделенный свёрток. Псу повезло: в те дни снайперы охотились на людей, а не собак. Подхватив свою добычу, бродяга скрылся в подворотне.

Рыжему везло и дальше, потому что он всё-таки добрался до окраины, поднимаясь всё выше и выше, к господствующим над городом холмам, а когда последние дома остались позади – дальше, по лесистому склону, прочь от Брода. Но лес оказался большим, пёс прежде никогда не бывал здесь, к тому же то и дело ему приходилось натыкаться на солдат, занявших позиции или спешно оборудующих новые. Бродяга уходил всё глубже в чащу, подальше от людей, которых опасался.

Через пару дней именно в этом лесу он попал под миномётный обстрел, убивший волка, а ещё через день вышел к позиции ПВО, устроенной на небольшой полянке почти у вершины хребта. Рыжий устал и изголодался, солдат тут было куда меньше, чем в виденных им ранее траншеях, и пёс, просительно поскуливая, пополз к артиллеристам. Выстрела не последовало, окрика тоже. Один из бойцов – молодой улыбчивый парень – пошарил в карманах и бросил Рыжему сухарь. Бродяга с жадностью проглотил угощение и остался.