8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли Страница 6

Госпожа Мук тоже в свете солнца казалась другой. День стоял сухой, безветренный. Солнце — пылающее око посреди кислотно-синего неба. Госпожа Мук появилась в инвалидной коляске — ее прикатила госпожа Ток Ко, самая пожилая медсестра из отделения «А».

— У вас полтора часа, а потом бабушке Мук надо принимать ванну, — сказала Ток Ко, взглянув на нас с неприкрытой враждебностью, и вернулась в дом.

Солнце слепило так, что резало глаза. Госпожа Мук прищурилась, приложила ладонь козырьком ко лбу. Со слезящимися глазами она выглядела беспомощной и изможденной, как почти все пациенты отделения «А». На солнце, в отличие от флуоресцентных ламп, ее волосы и белый халат казались даже белее. Сидя так без движения, она больше напоминала гипсовую статуэтку, чем живого человека.

Но стоило ей открыть рот и заговорить, как она сразу стала прежней собой.

— Не терпится обо мне написать, да? — спросила она, и уголок ее рта чуть приподнялся.

Как ни странно, в ее старческом лице я вдруг увидела озорного мальчишку.

— Не терпится послушать, что вы расскажете. О том, чтобы записывать, я пока не думала. — Что было чистой правдой.

Госпожа Мук словно смаковала тишину перед тем, как приступить к своей истории. В эти секунды ее чахлое тело как будто всосало воздух вокруг. А пока она говорила, я гадала, что же меня привлекало к ее словам. Это не было очевидным. Говорила она в основном медленно, всегда — тихо. И все-таки она была из тех, кого люди слушают внимательно, редко перебивают. Полная моя противоположность. Мне не повезло родиться с такой харизмой. По словам моего мужа, я та, кто легко подчиняется другим. Та, кого слишком легко впечатлить и обмануть.

Именно такой, обманутой, я себя и чувствовала в течение нашей беседы. Хотя начало ее истории и завораживало, оно пестрило невероятными событиями. На вопрос о возрасте она ответила, что ей послезавтра будет сто. Но она никак не могла быть настолько старой. Я бы не дала ей больше восьмидесяти семи. В «Золотом закате» я насмотрелась на дряхлых стариков векового возраста, но никто не говорил так едко и задорно, как она.

Я не понимала, как быть. Злиться, что меня приняли за дурочку, способную поверить в такую ерунду? Оставаться спокойной, как журналистка, и пытаться найти логику в нелогичной ситуации? Или просто увлеченно наблюдать за этим театром абсурда? Я неуверенно остановилась на последнем и слушала, борясь с желанием забросать ее вопросами.

Она сказала, что за жизнь сменила три гражданства:

— Я родилась японкой, жила в Северной Корее, а умираю южнокореянкой.

Ее поколение родилось при японском колониальном правлении, поэтому формально госпожу Мук можно было назвать японкой. Но вот «жила в Северной Корее» уже не лезло ни в какие ворота. Я спросила, когда она сбежала в Южную, не во время ли Корейской войны, а она ответила, что получила гражданство только после того, как поседела.

— Всю жизнь я провела в Пхеньяне, — добавила она небрежно, словно это самый обычный город, куда может наведаться любой, когда захочется.

Одна моя половина с сомнением приподняла бровь, но вторая половина кивнула. Этот факт из предыстории госпожи Мук объяснял хотя бы одну ее тайну: акцент. В ее речи, хоть и слабо, чувствовалась уникальная интонация, которая в неожиданных местах то поднималась, то опускалась, — акцент одновременно и простой, и напевный. Я предположила, что это поблекшая версия акцента Канвондо[3], но точно определить не могла.