Всё, во что мы верим - Екатерина Блынская Страница 61

Ника продолжала смотреть на Надю молча, не зная, что сказать.

— Ну что, боишься? – улыбнулась Надя и дала очередь из автомата поверх головы Ники.

Ника прикрыла глаза, сделала пару глубоких вдохов и снова посмотрела на Надю.

— Красуля, шо цэ за жиночка?

— Та Олежкина мамуся!

— Олежкина? – к Наде подошел черноволосый парень, совсем молодой, в зеленой арафатке. – Селянка? А… Красуля, же ж вона лечила нашего… Ты лечила?

— Я, – тяжело сказала Ника.

— Ну, добрэ! Селянка!

— Ага! Селянка! – кивнула Надя. – Нашел селянку!

Ника вопросительно посмотрела на Надю. Ей казалось, что у нее под панамой волосы седеют на глазах.

— Абашкины где живут?

— За поворотом, третий дом за баптистами… У клуба.

— О, а я запамятувала! Ну, лезь в машинку, мамуся! Едем с нами! Чи ты так и будешь за курями доглядать?

И Надя жестко ткнула Нику автоматным стволом в плечо. Надя, чтоб, видимо, запугать Нику, шмальнула из автомата по бегущему пегому псу.

Тот завизжал и затрепыхался на вьюнке. Под крик собаки Надя улыбнулась.

— Сиди на месте! Завтра придешь к Абашкиным.

Увижу, что убегаешь, – убью. На АЭС пойдем!

Надя знала, что Нике больше ничего не надо говорить.

* * *

До темноты Ника просидела недалеко от своего разрушенного дома, в хате донецких беженцев. Вот кому не повезло… Уехали от войны, но она пришла за ними сюда. Хорошо, что вовремя спаслись, им бы точно не поздоровилось. Но хата была маленькая, правда, с хорошим ремонтом, и Ника, найдя еще не размародеренную кровать, прилегла под несмолкаемый гул ствольной артиллерии. В районе творилось что-то страшное. Наверное, хохлы тут не задержатся.

Расчет Нади был верен. Никуда Ника теперь от нее не пойдет.

Сейчас надо было откинуть эмоции. Олег теперь или враг – и это уже случилось, или его больше нет. Так, как он себя повел, говорит о его согласии быть с врагом. О его готовности быть им.

А если он погиб…

Ника вспомнила, как Никита высказал ей в последний раз, что она недосмотрела за сыном. И что его сын не смог бы стать таким. Никогда.

Неужели он сюда шел осознанно? На землю предков? К тому дому, где родилась его прабабушка, и к кладбищу, где лежали пращуры?

Здесь, взобравшись на алюминиевый таз, Олег пел песенки про черного ворона с белой ручкой, это было забавно. Здесь он летал на тарзанке, когда был маленький. За храмом они купались, Ника учила его плавать среди зарослей водяной травы и будто пластмассовых, с жесткими лепестками кубышек… На протоке они наблюдали за парой черных лебедей, которые жили только здесь, в тростнике, скрывающем их укромные гнезда.

Тут ходили по шепчущим рогозам белые цапли, забрасывая головы назад, и Олежка так хорошо изображал цаплю, стоя посреди огромной лужи перед домом, которого уже нет. А на том берегу, закинув головы, в мае орали выпи-бугаи диким голосом, и Олег поворачивал к Нике головенку с волосами цвета речного песка и делал круглые глаза:

— Бабайка!

Зачем он предал это, что чувствовал, глядя на страшные следы войны, еще далекой для многих, невозможной в представлении его ровесников?

Предатель? Что ему эта девка? Никто не спорит, хороша. Но от нее, как от утопленницы из сказки, прет холодом смерти. И этот холод она посадила в него, как в цветочный горшок.

Еще немного, и холод, разросшийся внутри сетью корней, выживет питающую почву. И выросшее растение станет чахнуть, но будет продолжать торчать мертвыми костями из своей глиняной тюрьмы.