Всё, во что мы верим - Екатерина Блынская Страница 81

— От якых хохлов?! Мне домой надо! Это шо, вакуация?

Бабули дико посмотрели на него и ничего не сказали.

Никита нашел бабку Кошкодёрову с двумя старухами-сестрами и деда.

Кошкодёрова красочно проклинала хохлов. Никита, чтобы не терять ни минуты, запихнул ее с верной собачкой в машину и спросил:

— А Ника где? Тут?

— Ника твоя! Ходила в хохляцкой форме, с синей лентой! И с этой тёлкой, у которой ушки на макушке! С девкой! Девка и собаку ее вбила, что за ней увязалась!

— Вышли?

— Вероника-то со мной прибегала проститься, сказала, что поведет их к Железному, за болото, за ручей… Где лес! Туда поведет!

— Там же минные поля! – сказал водитель под вой датчика. – Всюду там! Там и наши минировали, и они сами тоже… И вам не советую туда ехать. А термобары?

Никита вытер пот, льющийся из-под шлема, и смотрел на красноглазую бабулю Кошкодёрову с собачкой и пакетом в руках.

— Бориса и Глеба я приховала под почтой, – сказала она, кивнув головой. – Пусть хранят наше бедное село…

— Ну, вы хоть скажите… как она?

— А я знаю, что ли? Другая какая-то. Озабоченная на лицо.

— Озабоченная на лицо… – повторил Никита. – Это хреново.

Он помрачнел. В райцентре сдал бабуль волонтерам и поехал в Апасово обратно с водителем. Вершину ребята сразу откопали и уже отправили в Курск с двумя десятками мелких осколочных ранений. Двое суток они вывозили оставшихся мирных. Но Никита не мог ждать ни минуты, и позволить группе Красули уйти он не мог, надо было немедленно идти за ними.

* * *

— Надевай тогда форму, – сказал Краснодар и указал на лежащего на дороге Чуму. – Форма целая, нет только башки. Его наш летёха убил. В аиста стрелял! Сволочь!

Ника вспомнила, как видела встревоженную Павлу в прибрежных зарослях, а потом слышала, как французы стреляли.

— Мы их тут черногузами называем… – обеспокоенно сказала Ника.

— А мы лелёками… Святая птица! Ну… Этот Чума, одно слово по кликухе, – сплюнул Краснодар. – Придурок, по закону военного времени огреб.

— Это Павлушка, ручная. Не убили?

Ника с Чумой была в одном размере, тот – вполне худосочный, «дрэбнэнький», но стаскивать одежду с «двухсотого»…

Ника вопросительно глянула на Краснодара.

— А можно я сбегаю до фельдшерского пункта? Там у меня есть уже форма. А то с птицеубийцы как-то брать… Нет.

— А откуль у тебя? – удивился Краснодар, улыбаясь во все красное вечно довольное лицо.

— За француза дали.

— Беспутный был хлопец, – сказал он Нике, кивнув на Чуму. – И правда, нэ трэба…

Нику отпустили взять форму и даже постираться в реке, пока стоял туман и не летали «птички».

У реки ее немного накрыло. В хате, где ночевала Красуля, мыла не нашлось, зато Ника отыскала пачку детского порошка и целый набор фланелевых пеленок, аккуратно выглаженных и лежащих в шифоньере. Даже странно, что хохлы всё не выбросили и не истоптали, как обычно. Под пеленками хранилась новая бутылочка и погремушка в виде трех разноцветных колечек. Еще советские. Во времена дефицита и у Никиной мамы был такой «схрон» для будущих внуков. Никина детская и младенческая одежка, бутылочки, каучуковые соски и погремушки в узле. Ника их так любила в детстве найти в шкафу, где пахло земляничным мылом, и не вспомнить, так потрогать свое молочное младенчество… Увидав эти чужие пеленки, Ника в ужасе замкнула шифоньер, тем более что хозяйка хаты была ей знакома. Это была Вера, женщина из Сум. В Никиной юности Вера приезжала сюда к матери, в этот дом, с сыночком. И когда бабули после вечерней работы со скотиной и огородом собирались на лавке петь, Вера, самая молодая, украшала этот хор с уже отжившими голосами. Она вела песню за собой, а бабки поспевали. Это было прекрасно.