Всё, во что мы верим - Екатерина Блынская Страница 93

Тогда столько ругались и спорили из-за еще не начавшейся войны, тем более не понимая, что само по себе невероятно в ней участвовать никаким образом.

И тогда они, селюки, сельские, крестьянские дети, были похожи на всех других юношей, которые так стремятся сложить головы поскорее, потому что выросли на героизме дедов, не понимая, что их героизм и наш героизм – это совсем разные понятия.

Они еще не знали, что это война другого поколения, а наша будет позже, много позже, когда в нас не будет уже глупости и задора, а когда мы станем взрослыми и обзаведемся детьми. Вот когда только придет к нам наша война.

Однажды во время осенних каникул, когда друзья уже разъехались – кто в Киев, кто в Сумы, кто в Харьков, Ника с Вершиной, живущим в селе постоянно, обнявшись, сидели под деревом на ворохе красной гречишной соломы, притащенной с ближнего поля.

Лесок уже просматривался насквозь, он обеднел и сбросил листья. Теперь был просторнее и шире, но все так же приходилось щуриться, бегая по нему.

Дерево лениво сбрасывало высохшие семена, муторно долбил кору дятел. Далеко, исходя от холодов, кричали жутковато и повздошно улетающие журавли.

Дрохвы ходили по пахоте и ели выпавшие из комбайна зерна, набирая жир.

Ника с Вершиной уже переосмыслили войну, которая вот-вот собиралась начаться, и им уже было страшно.

— Если жареным запахнет, мы приедем к вам сюда и переждем страшные времена тут, – говорила Ника, перебирая волосы Вершины, прильнувшего к ней, как к старшей сестре.

— Я тоби буду косить и пахать, я вмию, – счастливо отвечал Вершина. – Меня батька научив.

И странная волна какого-то другого мира накатывала на них, меняя и обращая привычные цвета жизни.

От дерева они пошли на поле, где солому скатали в круглые бабки невиданной до того агротехникой. Обычно на поле в это время скирдовали с телег местные мужики, а теперь проходил один комбайн и аккуратно собирал солому. Вершина и Ника прыгали по этим бабкам и часто попадали в щели между ними. Это было весело, щекотно и пыльно.

А зимой началась война, далекая и чужая, первая чеченская, они еще не попали в нее по возрасту, Нике было пятнадцать, Вершине и того меньше, хотя романтическая тяга все еще бродила в их сердцах. Ровно до той поры, пока в Ветрено, Апасово и Надеждино не начали прибывать «двухсотые» срочники. А забрали их тогда много, в основном ребят из бедных семей, которые не могли откупиться в местном военкомате.

Война шла где-то далеко, но все же отзывалась и в Москве.

Ника складывала письма в коробочку из-под печенья и перечитывала их.

Мало думали тогда про войну и мало о ней говорили, занятые другими делами. Но Ника хорошо запомнила свое позорное лукавство недоумка, рассуждая о том, в чем ничего не понимала.

Эти речи врезались ей в память вместе с летящими кленовыми самолетиками, и зеленой футболкой Виталя, и его круглыми жгущими глазами, и окурком, дотлевающим в пальцах Сильки Березова.

Дерево Сно стало толстым и старым, вскинуло ветви выше, теперь на него не залезть, в сорок лет не лазают по деревьям, скорее сидят у его корней.

Вот оно, дерево Сно на Стрелке.

Ника лежала рядом с Надей и слушала дрожь воздуха, разорванного минометным свистом. Вот она, она пришла. Пришла эта война. Играй теперь в нее, хоть обыграйся.