Всё, во что мы верим - Екатерина Блынская Страница 95

Водитель, местный поселковый парень со смешной фамилией Пузаткин, совсем еще недавно учивший детей футболу в секции, вывозил людей и уже наслушался всякого-разного о житье-бытье стариков. Все спасенные вели себя также по-разному. Кто-то из них запирался в себе, а кто-то болтал без умолку на нервах.

Но столько, сколько обнимали спасенные женщины и мужчины Пузаткина, его никто не обнимал в жизни. И ради этого он готов был со слезами на глазах, мягчея от трогательности, возить мирных до талого.

Увы, через неделю доброго Пузаткина все-таки сожгли в машине термобаром, когда он возвращался в поселок забрать очередных спасенных и увезти в Рыльск.

Привезли надеждинских и апасовских в городок, выгрузили в одноэтажном затянутом масксетью здании и стали описывать. Кто, откуда, сколько был под ВСУ, что видел.

Голый поинтересовался, когда домой.

— Нескоро, пока вы не возвращаетесь. Там дроны, и в ваших хатах теперь будут жить военные.

— Що, опять? – вспоминая первую оккупацию и стреляние из офицерского парабеллума, улыбнулся Голый.

— Что значит опять?!

Да, опять. Не прошло и ста лет.

Определили их на жительство на краю урочища Святое, в лесу разбили палаточный лагерь с трехэтажными нарами.

На третьем этаже спали молодые, кто мог залезть.

Внизу бабки.

Бабки крутились, храпели, как пьяные гвардейцы, рыдали и качали нары.

Голый, как истинный интроверт, не спал три ночи.

Потом ему выдали одежду и попросили больше не ходить в трусах при женщинах.

Это была точка.

К тому же Голому снилась мать, умоляющая спасти машинку «Зингер». А это он никак не мог игнорировать!

Голый слез с верхних нар и вышел в темноту.

Где-то краснело заревом небо. Это горела солодовня на краю райцентра.

Голый был без вещей, как латыш, поэтому пошел домой, ориентируясь по звездам.

К вечеру следующего дня он был в Апасово, пройдя шестьдесят километров залпом, лишь однажды омывшись в речке Крепне вместе с одичавший гусиной толпой.

Подходя к дому, Голый заметил, что у Рубакина живут военные.

Козы мирно паслись под яблонями, козел Симеон, утробно вскричав, рванулся к Голому, кивая бородатой мордой. Голый тоже его немного смущенно обнял и пошел домой.

Военные пришли к нему сразу. Видно, подумали, что хохол.

— Ах ты говно! Тебя же вывезли!

— Я хочу за скотиной ходить! – заметил Голый без обиды.

— Ах, так тебе курей жалко? Из тебя уже песок сыпется, наши пацаны гибнут, спасают вас! А вы что же, a?

— Я… вернулся управляться, – неумолимо сказал Голый, поднимая с полу истоптанный портрет Порфирия Иванова.

— Да и пошел ты.

— А хозяина хаты, где вы живете, так и не найшли? – спросил Голый у военного.

Тот посмотрел на него, как на вошь.

— А шо, был хозяин?

— Был… – вздохнул Голый. – Да при хохлах пропал…

На это ему нечего было ответить.

Голый на самом деле не боялся. Он переживал за то, что козы пропадут без доения, как пропали коровы; теперь даже если хозяйские коровы и выживут, их все равно сдадут на мясо. Дойки у них отмерли.

Ночью на рубакинский дом налетела «баба-яга», и попутно загорелся по очеретяным поветям сарай и дом Голого.

Парни, которые орали на него, все погибли под обрушениями… Огонь перекинулся на утлые убогие хижины Голого. Он едва успел побежать открыть сарай с козами и выпустить индоуток и кроликов.