Хеллоу, Альбион! - Алексей Хренов Страница 91

— Логично, — хмыкнул Лёха. — У них тут свои развлечения.

Лёха молча развернул машину и взял курс к «Арк Ройалу». Тот шёл полным ходом в отдалении, окружённый своей свитой эсминцев, и издалека выглядел несколько более гостеприимно.

Вечер третьго июля 1940 года. Небо морем в районе базы французского флота Мерс-эль-Кебир, Алжир.

Лёха развернул «Валрус» и лёг на параллельный курс с авианосцем, пошёл вдоль борта, чуть в стороне. Корабль шёл полным ходом против ветра, и по тому, как над палубой рвало флаги и гуляли белые полосы пены у носа, было ясно — сегодня воздух работал на лётчиков.

С палубы один за другим сорвались «Суордфиши». Четыре биплана, нагруженные торпедами, разбегались на встречном ветру и — чудо — отрывались, даже не добежав до конца палубы. Винты молотили воздух, полотняные крылья на секунду зависали, потом машины уверенно поднимались, подминали под себя небо и уходили на запад, туда, где на горизонте исчезла точка удирающего «Страсбурга».

— А ветер-то сегодня вполне приличный, — крикнул Лёха.

Граббс, который давно уже не смотрел на взлетающие бипланы, побледнев, с подозрением косился на приближающийся борт авианосца.

Останавливаться и менять планы ради какого-то «Моржа» с ранеными на борту авианосец не собирался.

На палубе замелькали фигуры. С мостика замахали флажками — явно не приглашая, а скорее объясняя, куда именно им следует отправиться вместе со своими проблемами. Прожектор дёрнулся, дал короткую очередь света — тоже без всякого гостеприимства.

— Понял, понял, не ждали, — крикнул Лёха.

Лёха снова вышел на курс параллельно авианосцу, чуть впереди, и начал плавно убирать газ. «Валрус» тяжело отозвался, будто сразу обиделся на такое обращение, и стал медленно оседать. Скорость падала — сто двадцать… сто десять… девяносто… восемьдесят.

Посадочная у нас шестьдесят узлов… минус двадцать ход корабля, ещё десятка ветра — остаётся тридцать. Пятьдесят пять километров в час, если по-человечески… Должно хватить, — подумал Лёха.

Корабль шёл быстро. Но теперь разница в скорости уже не казалась настолько большой.

— Приготовиться к жёсткой посадке! — крикнул в салон Лёха.

Лётчики с «авосек», сидевшие на полу, переглянулись и молча переложили раненого штурмана на днище. Сами устроились там же плотной толпой, вжавшись друг в друга. Хиггинс вцепился в поручень турели.

Лёха чувствовал машину каждой клеткой — как она нехотя, тяжело проседает, как вибрация от мотора передаётся в педали, в штурвал, в позвоночник.

Скорость падала. Сто двадцать, сто десять, девяносто, восемьдесят. Палуба под ними росла, тяжело, неумолимо, и Лёха видел, как там внизу стихает суета. Белые жилеты сигнальщиков застыли, флажки повисли — будто и им стало ясно, что дальше всё решается без их участия.

На острове стоял посадочный офицер. Стоял и не двигался. Только смотрел — так, как смотрят на вещь, которой здесь быть не должно.

— Прекрасно, — выдохнул Лёха.

Он поймал момент.

Чуть добавил газа… сразу убрал… выровнял…

«Валрус» коснулся палубы мягко — почти ласково, но тут же взвизгнул колёсами и загрохотал по железу, напоминая, что нежность эта кусачая.

Самолёт повело вправо — прямо на остров.

— Твою мать! — выдохнул Граббс, вжимаясь в кресло.

Лёха дал ногу, коротко и точно. Машина нехотя откликнулась, качнулась влево. Крыло пронеслось мимо надстройки в каких-то метрах — настолько близко, что казалось, можно было задеть рукой.