Мужчина в тени - Мария Воронова Страница 118

Иногда они вместе ходили в библиотеку и сидели до закрытия, порой за целый вечер обменявшись десятком слов, но это все равно было счастье.

Два-три раза в неделю она ходила на дежурства. Ее бы воля, вообще не покидала бы клинику, но приходилось учиться и ходить на занятия со свежей головой и в свежей одежде.

Дома обстановка действительно с каждым днем становилась все тяжелее. К сожалению, компромисс тут был невозможен, уступить должна была полностью одна сторона, а не каждая по чуть-чуть.

Родители требовали порвать с Димой, Зоя отказывалась.

И хуже всего, что они как бы не ссорились, не ругались, как бы по-прежнему были любящей и дружной семьей, но в каждом слове, каждом жесте подспудно сквозило горькое знание, что это больше не так. Любовь, наверное, никуда не делась, а доверие ушло.

* * *

Воскресным утром бабушка вдруг сказала:

— Дима, я хочу пойти на кладбище.

Он не сразу понял, переспросил.

— На кладбище, Дима. И хочу, чтобы ты пошел со мной.

— Но зачем? — он все еще не понимал.

— Просто пойдем, там объясню.

Дима знал, что с бабушкой лучше не спорить, поэтому быстро собрался.

Возле высокой, почти крепостной стены старухи торговали поздними цветами. Бабушка купила четыре белые хризантемы.

Дима все еще не понимал, куда и зачем они идут, поэтому просто подал всю мелочь, что нашлась у него в кармане, нищему.

Бабушка уверенно двинулась в кладбищенские ворота, он последовал за ней.

Кладбище пребывало во всей прелести золотой осени. Листья уже начинали облетать, устилая дорожки и памятники рыжеватой вуалью, но много еще держалось на ветках, являя глазу всю палитру осенних красок. Одна рябина почему-то потеряла все до единого листья, и на серых, цвета старых костей, ветвях сверкали красные гроздья.

От красоты этой захватывало дух, и не хотелось переводить взгляд ниже, на покосившиеся кресты и замшелые памятники.

Бабушка повернула направо. По узкой тропинке они гуськом прошли мимо храма и оказались в самом заброшенном уголке кладбища. Тут росли старые кряжистые дубы, невысокие, но с такими длинными ветками, что образовывали сплошной покров над старыми склепами и надгробиями. Дубы давали такую густую тень, что высокая трава была тут еще по-летнему зеленой и сочной.

Дима загляделся на плиту из белого мрамора с искусно вырезанными по ней гирляндами белых роз. Плита была вся в зеленом мху, но розы от этого казались совершенно живыми, так что, глядя на них, Дима хотел думать о свадьбе, а не о смерти.

Бабушка не задержалась тут, прошла дальше, перешагивая через корни, выступающие из земли, как вены на натруженных руках.

Остановилась возле простого бетонного креста с кое-где торчащей ржавой арматурой и так заросшего мхом, что фамилию усопшего совершенно нельзя было прочесть, и положила свой букетик к его подножью.

— Кто это? — спросил Дима тихо.

Бабушка пожала плечами:

— Понятия не имею.

— Тогда зачем…

Перебив его взмахом руки, она пошла вперед, из сумрачной дубовой долины. Остановилась на аллее возле узенькой скамейки, попробовала ее на прочность, достала из сумки газету, постелила и села.

Похлопала ладонью по свободному кусочку, мол, садись рядом.

Дима осторожно опустился на хлипкую дощечку. Как ни странно, конструкция выдержала.

— В старости тянет на кладбище, — сказала бабушка.