Жизнь на грани фола - Александр Рыжов Страница 21

Касаткин пребывал в смешанных чувствах. Слишком много нового и неожиданного открылось. Юля за него просила, старалась, чтобы у него все наладилось, карьерный взлет ему обеспечивала. А он ее старания свел на нет. Побоялся рискнуть, внутреннего голоса послушался…

Но ее слова про очередь его покоробили. Выходит, сам по себе он — никто? И не будь звонков Юли, заступничества чиновника из Комитета по спорту, никто бы о нем и не вспомнил?

Он ногой сдвинул осколки, прошелся по кабинету. Попытался унять образовавшийся в мыслях ералаш.

— Я тебе тысячу раз говорил: не люблю протекций. Терпеть не могу! Если бы знал, что ты отцовские связи подключила, тем более отказался бы. У них в клубе — лучшие, заслуженные… А я по блату? Меня бы там в первый же день заклевали! Я бы сквозь землю от стыда провалился!

Истерика у Юли прошла, ее сменила желчная глумливость.

— Леша, ты откуда свалился? Послушай, какую ересь несешь! Да в любой команде… даже в самой лучшей… половина игроков — те, кого по блату пристроили. Без протекции в наше время никуда не прорваться, неужели ты еще не понял? Разве мало гениев хоккейных по провинциям сидят? Копни — и столько найдешь, что на три сборных хватит. Но они так и просидят во всяких «Аврорах» и «Горняках», если их вовремя наверх не протолкнут. Это жизнь, Леша, жизнь!

Положа руку на сердце Касаткин должен был признать, что есть в ее филиппиках резон. Он не наивный и сам имел представление о том, как устроено общество и какими рычагами оно двигается.

Он сел на диван, притянул к себе Юлю. Она тоже села, но высвободилась из его объятий и отодвинулась на дальний край, глядела оттуда напыжившейся зверушкой.

— Вопрос закрыт, — подвел он черту под затянувшимся диспутом. — В Москву я не еду. Ты умница, я очень рад, что ты хотела мне помочь, но я как-нибудь своими силами пробьюсь. Ты только верь в меня.

Подольстил малость, но бесполезно. Не шла Юля на мировую.

— И куда же ты пробьешься, скажи, пожалуйста? Я верила в твой хоккейный талант, а теперь что? Вместо хорошего хоккеиста из тебя выйдет плохой юрист?

— Почему плохой? Я буду учиться…

— Будешь учиться пять лет. Получать пятьдесят рублей в месяц. Ну, хорошо… допустим, ты будешь отличником и тебе дадут целых семьдесят пять. Рокфеллер!

Юля получала именную стипендию в сто рублей — за то, что активно занималась общественной работой и была на хорошем счету у ректората. При жизни профессора Миклашевского университет хлопотал о назначении ей самой высокой стипендии — Ленинской, тогда бы она получала все сто двадцать, но сейчас у нее уже не было влиятельного заступника, и разговоры об этом затихли.

Сто семьдесят пять целковых на семью — это ничтожно мало. Тут и вдвоем не прожить, тем более с Юлиными требованиями, а о детях и заикаться не стоит.

— Я найду подработку. В котельной, зольщиком. Меня уже знают, возьмут с радостью…

Да, был у него такой период, когда довелось выгребать шлак и кидать уголь в топку. При необходимости он бы его повторил, хотя и другие варианты не исключаются. Рабочие руки везде нужны.

— В котельной? — хмыкнула Юля уничижительно. — Прекрасно! Мог стать знаменитостью, а стал кочегаром…

— А почему кочегар не может стать знаменитостью? Я с такими интересными людьми познакомился… Сегодня они чумазые, котлы чистят и лопатами орудуют, а завтра выйдут на сцену и станут великими музыкантами. О них вся страна заговорит!