Тетрадь князя Путятина - Елена Дорош Страница 3

Так, может, в этом все дело, что она теперь свободная, что нынче, так сказать, доступ к телу открыт?

Сперва он думал, что у нее шуры-муры с Лазутой, но потом раздумал. Вот кто кремень, так это Ванька. Смотрит на Чебневу, как на пацана в юбке, и ни в одном глазу не полыхнет пожаром. Как так?

Петр Иванович пыхнул трубкой, которую курил в подражание вождю народов, и закашлялся от слишком глубокой затяжки.

Есть тут и другая закавыка. Сама Анна повода не дает никому. То ли не отошла после смерти мужа, то ли в другом дело. В ребятенке, может? Девчонка у нее забавная. Боится Анна, что ревновать станет к другому дяде?

Петр Иванович повернулся к окну и увидел, что дождь закончился, ветерок разогнал тучи, того и гляди солнце выглянет. А солнце весной – это… Это для работы хуже нет!

И какого черта он битый час думает о всякой ерунде? Чебнева, хоть и красивая баба, но ничего промеж них не случится. Потому что он начальник, а она – подчиненная!

На этой мысли Петр Иванович стукнул кулаком по столу и крикнул дежурному, чтобы заводил автомобиль ехать в исполком на совещание.

Анна даже не догадывалась, в какое смятение духа ввела начальника. Трясясь в машине, быстро катившей на Коломенский остров, она думала о том, что у Маши совсем прохудились ботинки, да и пальтецо маловато. Заметила она это только вчера и огорчилась. Ну что она за мать, если не видит, в чем ходит ребенок? И Фефа хороша. Ничего не говорит. Почему? Раньше, чуть что не так, сразу руки в боки и в атаку. Мол, ты такая-сякая, со своей работой совсем с ума сошла, и так далее и тому подобное. Спорить или, не дай бог, вступать с Фефой в пререкания – значит породить тайфун, ураган, смерч. Особенно она лютует, когда речь идет о Маше. Что ж теперь? Может, Фефа болеет, потому притихла? Надо будет присмотреться к ней. О своих болезнях Фефа не говорит никогда и не признается, даже если припереть ее к стенке. Только иногда охнет и вдруг замрет. Это мгновение надо уловить и уж тогда начинать потихоньку вытягивать из нее правду.

Вот доктор Симон все Фефины болячки видел невооруженным глазом.

Жаль, что свою не сумел вовремя разглядеть.

Ее фиктивный брак так и не стал настоящим, и теперь, после смерти Ивана Павловича, она иногда жалела, что он так и не познал тепла домашнего очага и не ощутил, что значит – любящая женщина рядом. Прожил рядом с ними, довольствуясь искренней дружбой, и не более.

Впрочем, жалость к Симону была скорее человеческая, нежели бабская. И это было странно даже для нее самой. Неужели в ней умерло все женское? Даже Фефа порой смотрела с сомнением: не повредилась ли Анюта в уме от такой ненормальной жизни.

Конечно, рекомендовать воспитаннице найти себе подходящего мужика она не могла – ибо в каждом видела «фармазона», – но и пустоцветом всю жизнь просидеть тоже ничего хорошего. Вот почему все чаще Анна замечала на Фефином лице отражение тяжких раздумий и со дня на день ждала, что та приступит к штурму непробиваемой крепости ее молчания.

Хорошо, что рядом всегда была Маша. При девочке, которая в девять лет уже многое понимала, начать стрельбу из всех орудий Фефа не решалась, но Анна чувствовала: терпение у Фефы заканчивается. Она никогда не склоняла Анну к тому, чтобы стать с Иваном Павловичем настоящей семьей. Понимала: жизнь с нелюбимым хуже неволи. Но у нее, однако же, был свой резон. Фефа была уверена, что девочке нужен настоящий отец, а не «залетное привидение», как она называла Егера.