Последнее отражение - Наталья Тимошенко Страница 43

Среди посетителей салона не было необразованных людей. Каждый из них казался носителем особого знания, частью некой тайной традиции, куда Всеволода еще не пускали, но уже давали приглядеться.

Старейшим в их круге был господин фон Крузе – немногословный сутулый мужчина с печальными глазами и волосами цвета пепла. Он всегда приходил в строгом костюме и с неизменной тростью, которую не выпускал из рук даже во время сеанса. О нем говорили, что в молодости он изучал герметизм у какого-то монаха в Зальцбурге и с тех пор собирает личный архив, который никому не показывает. Иногда фон Крузе приносил старинные фолианты и, раскрыв их на коленях, шепотом комментировал латынь, как будто спорил с авторами.

Чаще всего рядом с ним сидели братья Шталь – близнецы из Мюнхена. Один говорил больше, другой почти всегда молчал, но движения их были синхронны, словно они делили один ум на двоих. Один рисовал прямо в салоне, на обрывках серой бумаги, обугленным деревом или птичьим пером; второй заглядывал ему через плечо и изредка что-то поправлял. Говорили, что у них был третий брат, который исчез после неудачного сеанса.

Был еще Рафаэль – молодой итальянец, едва ли старше самого Всеволода, но уже окруженный необычной репутацией. Он приносил с собой плотный блокнот, исписанный мелким почерком, и просил участников описывать ему свои сны, особенно кошмары. Иногда он показывал Всеволоду странные схемы, где строчки были соединены линиями, стрелками, цветами. Всеволод не всегда понимал, зачем это, но чувствовал: Рафаэль знает, что делает. Его взгляд был слишком спокойным для такого возраста.

Эти четверо были завсегдатаями салона, иные же менялись от пятницы к пятнице. Вскоре Всеволод стал замечать, что не все посетители уходят сразу после сеанса. Некоторые остаются с молчаливого позволения Марии, и, что происходит, когда за остальными закрывается дверь, Всеволод не знал. Пару раз он хотел задержаться, но его мягко выпроваживали.

— Только для тех, кто уже прошел путь, – говорила Мария и легко касалась его руки. – Ваш час еще не пробил. Но он близок.

Всеволод выходил из старинного особняка и чувствовал, как внутри растет смесь унижения и жадного интереса. Что-то происходило там, за закрытыми дверями. Что-то, к чему его пока не допускали.

— Ничего, друг, однажды и нам позволят остаться, – говорил ему Этьен, и Всеволод понимал: тот тоже чувствует себя униженным.

И все же они приходили каждую пятницу. Всеволод не замечал, как проходит неделя. Он совсем перестал встречаться с Анной, однажды услышал даже, что у нее появился новый поклонник. Услышал – и ничего не почувствовал, даже самого маленького укола ревности. К Гриммеру тоже захаживал все реже. Старый аптекарь, казалось, не обижался. Он никогда ни о чем не расспрашивал Всеволода, будто и так знал все о его жизни.

И вот наступил тот день, когда Всеволоду и Этьену разрешили остаться. На дворе был уже ноябрь: мрачный, промозглый. Дождь шел несколько дней, у Всеволода першило горло и кружилась голова, но он и мысли не допускал не пойти в салон.

Сеанс в тот вечер запомнился Всеволоду расплывчато. Все происходило как обычно: затемненная комната, круг из мужчин разного возраста, тяжелый запах ладана и воска, шепот Марии, заставляющий голову кружиться сильнее. Кто-то тихо выл, кто-то говорил на латыни. В какой-то момент свечи задрожали и начали коптить, воздух в гостиной сгустился и заискрил, будто пропитанный электричеством. Но Всеволод почти ничего из этого не запомнил. Ему не было страшно, просто внутри росло ощущение, что все это лишь декорации. Он чувствовал: сегодня случится нечто иное, важное именно для него.