Дневник Берии - Алан Эмлин Уильямс Страница 55

Когда он вышел на берег, критик исчез, но депрессия Ласло продолжалась и даже усиливалась. Три дня он едва мог говорить или ходить, он просто сидел и плакал. И каждую минуту этих трех дней его преследовало одно желание – покончить с собой. Только когда он вернулся в Будапешт и обратился к врачу, который прописал ему сильные антидепрессанты, ему полегчало. Два дня спустя его арестовали и приговорили к десяти годам за антигосударственную деятельность.

Потом Ласло услышал о специальных препаратах, применяемых полицией. Одним из них был кортизон – или его очень примитивная форма, – который, среди многих побочных эффектов, вызывал острую суицидальную депрессию. Ласло клянется, что этот литературный критик не только подсыпал огромную дозу ему в стакан, но тот же трюк проделали с Масариком. В таком случае, mon cher, объясняются многие загадки смерти Масарика. Он действительно выпрыгнул, но только после того, как обыскал свой аптечный шкафчик в поисках таблеток – возможно, успокоительных, – чтобы облегчить депрессию. А потом – дерьмо на подоконнике. Ласло рассказал мне, что одним из эффектов препарата было то, что ему приходилось бегать в туалет каждые десять минут. У Масарика была такая сильная диарея, что он даже постель себе постелил в ванной, чтобы быть поближе к унитазу.

— А что насчет царапин на подоконнике?

Борис пожал плечами.

— Может, он в последнюю минуту одумался. Или, возможно, вмешался кто-то из парней Берии и подтолкнул его.

— И все это Берия подтвердит?

— Разумеется. Что произведет небольшую сенсацию – и опять же это будет нелегко оспорить.

— Ты уверен в достоверности медицинских фактов?

— Я уверен в Ласло Ласло, – вызывающе заявил Борис. – Он может быть странным персонажем, но он не сочинитель!

Я не стал спорить. Я сам кое-что слышал о применении кортизона и его побочных эффектах – и нам в любом случае не нужно называть препарат. Даже в те времена на рынке было множество других, способных вызвать подобный эффект.

В тот день мы написали в общей сложности почти пять тысяч слов и с наступлением сумерек решили побаловать себя небольшой поездкой в Сиену, где сидели в кафе с видом на освещенную прожекторами площадь с высокой колокольней, устремленной в черное небо, словно ржаво-красный карандаш. Борис заказал себе «Бакс Физз», который, как выяснилось, был приготовлен из «Асти Спуманте», а не шампанского, потому и пить, и платить за него он отказался. Разгорелся яростный спор, в который я не встревал, предпочитая, чтобы Борис выплеснул гнев на незнакомых официантов, а не на своего литературного соавтора.

Все шло спокойно почти месяц до появления первых признаков проблем.

Приближалось лето, и дни становились все жарче. Мы оба сильно обгорели на солнце – Борис покрылся кирпично-красными пятнами, а нос его шелушился, как кусок розового воска.

Теперь в первом черновом варианте книга насчитывала сорок тысяч слов, что, по нашим прикидкам, составляло от четверти до трети от окончательного объема. Мы описали разрыв Югославии с Москвой – Берия лихорадочно организовывал убийство Тито, сначала внедряя агентов в аппарат маршала в Белграде, затем планируя штурм его виллы на острове Бриони и, наконец, отчаянно пытаясь взорвать его личную яхту. Но все провалилось. Берлинская блокада оборачивалась фиаско. Надежды на то, что Франция и Италия по примеру Чехословакии станут коммунистическими, развеялись как дым. Дома Сталин старел и сходил с ума, им все сильнее овладевала паранойя, он жаждал не только все больших доз всеобщего восхищения – «Правда» называла его «величайшим гением истории» и «сияющим солнцем человечества», – но еще больше крови. Евреев и интеллигенции было недостаточно. Настал черед верных партийцев. И в этой отравленной атмосфере началось то, что было названо «самой мрачной главой послевоенной советской истории» – «ленинградское дело».