Дневник Берии - Алан Эмлин Уильямс Страница 57

— Вряд ли это преступление, – заметил я легкомысленно, – тем более в Советской России.

— Преступление! – заорал Борис. – И ты совершенно не уловил сути! По коммунистическим меркам Косыгин считается либералом – он своего рода противовес консервативным радикалам в Президиуме. Но если станет известно о его связях с кем-то из «банды Берии», ему тотчас придет конец.

На этот раз я говорил гораздо серьезнее:

— Ты ведь не собираешься вставлять это в дневник?

Борис хитро усмехнулся:

— О, я собираюсь пойти дальше, mon cher. Мне интересно, почему Гвишиани и Косыгин до сих пор живы? Старый сталинист-убийца и либерал-ревизионист? Потому что у каждого из них в разное время было слишком много компромата на другого! Возьмем, к примеру, премьер-министра, бывшего ленинградского партийца. В 1949 году Сталин решил, что ленинградские лидеры слишком дерзкие – они были умнее и честнее, чем грузинская банда, – и приказал их арестовать и расстрелять. Но среди них были и известные личности, и, кроме обычных выбитых признаний, Сталину требовались более весомые «доказательства». Косыгин, конечно, Сталину не симпатизировал. Мне известно, что после войны он в разговоре с Майским, бывшим советским послом в Великобритании, называл Сталина «этим рябым мясником». И все же Косыгин не только жив, но и у власти. Почему? Потому что… – и Борис сопровождал каждое новое слово ударом кулака по мраморной плитке, – потому что именно он представил то доказательство, которое требовались Сталину! Косыгин донес на своих товарищей. Ему приказали выложить компромат на других ленинградских руководителей – в противном случае пеняй на себя!

Он заплескал ногами в бассейне и рассмеялся.

— Именно об этом, mon cher, напишет Лаврентий Павлович в своих дневниках!

Я встал.

— Послушай, Борис. Одно дело – обмануть американского издателя. И совсем другое – попытаться уничтожить главу советского правительства.

— По-твоему, это аморально?

— По-моему, это опасно, – сказал я, стараясь не замечать веселого презрения в глазах Бориса. – Кроме того, ты сам говорил, что он либерал или как минимум лучше остальных. Зачем его уничтожать?

— Ба! Да все они одинаковы! Из одного стойла. Их «либералы» – это не старые добрые парни из Лейбористской партии Великобритании – эти нынешние ребята в Кремле во время последних сталинских чисток не клубнику собирали. И вообще, уйдет один – придет другой. Это не важно.

— Тогда к чему это вообще?

— Это сделает книгу гораздо сенсационнее. Со всеми этими сексуальными сценами и политическими скандалами у нас получился потрясающий бестселлер! Я подумываю, а не запросить ли нам три миллиона долларов? – добавил он, разбрызгивая воду ногами и потирая, как будто умывая, руки.

— При таком раскладе мы сможем продать книгу и ЦРУ, и КГБ за двадцать миллионов долларов, – сказал я, вставая. – Если правильно разыграем свои карты, нам и издатель не понадобится.

Я вспотел и пошел на кухню за ледяной минералкой.

Проблема заключалась в том, что я не знал, как вести себя с Борисом в такой ситуации. Обычно, когда он становился вздорным или раздражительным, я либо шел купаться, либо ехал в Гайоле за покупками, и к тому времени, как возвращался, он уже забывал, о чем хотел спорить. Но на этот раз все было иначе. Борис вцепился зубами в то, что считал сочной сенсацией, и для того, чтобы заставить его об этом забыть, простого похода по магазинам недостаточно. Да и разумные уговоры тут вряд ли помогут. Я решил, что лучше отвлечь его внимание другим, столь же возмутительным, но менее опасным скандалом.