Кольцо половецкого хана - Наталья Николаевна Александрова Страница 6

Девушка держала трясущуюся Лёлю, пока не подоспела бабушка, ей помогли донести ребенка до квартиры, потому что идти Лёля была не в состоянии.

Приехали полиция и «Скорая», которую вызвали к Лёле. Докторша сделала укол, дала бабушке множество строгих наставлений и жутко наорала на полицейских, которые хотели Лёлю расспросить.

Потом Лёля заснула от укола и проснулась только вечером от громких озабоченных голосов.

Оказалось, бабушка позвонила матери, и та приехала, не то чтобы испугавшись за дочку, но повинуясь бабушкиному зову.

Лёля услышала уже только отголоски скандала. Мать многословно упрекала бабушку за то, что она отпустила девочку одну во двор. Бабушке это надоело, и она тоже не сдержалась и высказала, что ребенок растет не только без отца, но, считай что, и без матери, хотя мать — вот она, живет в этом же городе, но лишний раз не то что приехать, а и позвонить-то ленится.

Что она, бабушка, далеко не вечна и что ей бы надо отдохнуть и полечиться, но она не может этого себе позволить, потому что на руках у нее маленький ребенок. И работу бросить она тоже не может, потому что денег не хватает.

Лёля захотела пить и позвала бабушку, после чего голоса замолчали.

Утром все было как раньше, матери не было, но она вроде бы прониклась и стала появляться у них чаще.

Лёлю еще долго водили по врачам, те говорили, что ничего страшного, но ей еще долго снилось мертвое лицо с широко открытыми пустыми глазами, голова, повернутая под странным, невозможным углом. И до сих пор она не любила ходить мимо того подвала. Особенно когда на улице темно, как сейчас…

Вот и в этот раз она зябко поежилась, проходя мимо него, и прибавила шагу.

Вот и мастерская Петровича…

К двери мастерской тоже нужно было спуститься на несколько ступенек, и там, над этой дверью, красовалась вывеска «Ремонт обуви «Башмачок».

Вывеска немного выцвела от времени и от питерской погоды, но все и без нее знали, что здесь находится.

Лёля, прижимая к груди пакет с чужими туфлями, осторожно спустилась по выщербленным ступенькам, толкнула дверь и вошла в мастерскую.

Над дверью глухо звякнул колокольчик.

Лёля шагнула вперед — и отчего-то остановилась.

Ей стало вдруг как-то неуютно, по спине пробежал озноб.

Вот еще! Никогда она не замечала за собой таких проявлений неврастении! Правда, сегодня день такой, с утра не задался: с начальником крупно поговорили, потом Арсений подарочек преподнес… Да еще туфли не те, так что есть от чего на нервах быть…

Но, как ни посмотри, в мастерской что-то было не так.

Во-первых, темнота. Помещение едва освещал старый слабый светильник в дальнем углу.

Во-вторых, за деревянной стойкой, до блеска вытертой локтями многочисленных посетителей, не было самого Петровича.

Обычно он сидел там на высоком табурете с дюжиной гвоздиков во рту и починял какой-нибудь ботинок.

Но это еще не странно — ну, вышел человек по обычной житейской надобности.

Странно было другое.

У Петровича в мастерской всегда было включено радио, настроенное на музыкальную станцию. Всегда негромко звучали какие-то популярные песни прошлого века — жизнерадостные, оптимистичные, что-то вроде «Вместе весело шагать»[1]. И сам Петрович подпевал им хрипловатым надтреснутым голосом.

Сейчас же здесь царила глухая настороженная тишина.