Черные перья - Ребекка Нетли Страница 75

Айрис недобро смотрит на меня.

— А теперь подумай о себе, Энни. Что скажет Эдвард, поняв, что его предала еще одна женщина? Что у Джона есть брат? Возможно, мой долг поведать ему об этом. Он должен знать правду о твоем ребенке, он это заслужил. Брат страдает не только от твоего молчания, но и от того, что оно с тобой делает.

— Ты о чем?

— Сразу было понятно, что ты несчастна. Тебя постоянно что-то гложет, ты едва осмеливаешься любить сына и мужа, которых тебе подарила милостивая судьба. Ты думаешь, когда Эдвард узнает твою тайну, брак разрушится, но он уже рушится. Ты идешь по жизни, как призрак, Энни. Настоящий призрак.

От избытка чувств у меня перехватывает горло, я не могу говорить. Слова золовки потрясают меня. В каждом из них правда.

Айрис встает, на лице ее появляется жесткое выражение.

— Ты расскажешь ему? – спрашиваю я. – Расскажешь?

— Приходи на следующий сеанс.

И она захлопывает за собой дверь. Руки у меня дрожат, сердце бешено стучит. Конечно, я выполню просьбу Айрис, но если она все-таки скажет Эдварду? Доверия к ней у меня нет. Я подхожу к окну, в котором скоро засияет полная луна, и при мысли о той роли, которую мне предстоит сыграть, начинаю дрожать.

* * *

Почему ночь опять наступила так быстро? Время перестало соблюдать собственные законы и замедляется, ускоряется как хочет. Без толку проведя несколько часов, я возвращаюсь в свою комнату. Кухонные запахи отступают. Флора приготовила ванну. Я смотрю на свою белую кожу с синими прожилками и намыливаю резко выступающие ребра.

На спине мягкие руки Флоры, и я вспоминаю маму. Сколько мне было лет, когда я сидела в корыте у печки, а она, тихонько напевая, нежными пальцами мыла мне голову? Как я могла такое забыть? Когда-то она любила меня. Любила. После купания она завернула меня в полотенце, подняла на руки и, погладив по щеке, расчесала волосы. Помню голубое небо за окном. На ветру кричали чайки. Со стула на кухне на нас смотрела кошка.

— Миссис Стоунхаус? – В голосе Флоры тревога.

Я не сразу поняла, что плачу. Я встаю, с меня капает пена и вода, я хватаю полотенце и бреду к кровати.

— Что я могу для вас сделать? Что-то случилось? Позвать кого-нибудь?

Я с большим трудом могу совладать с голосом.

— Минутку, Флора, пожалуйста. Дай мне минуту.

Она медлит, вытирает руки о фартук, а затем, бросая на меня тревожные взгляды, все-таки выходит. Слезы не желают останавливаться. Я даже не плачу, я рыдаю так, будто у меня разбилось сердце. Страхи, потери погружают меня в настоящее неистовство скорби. Помню, как я впервые взяла тебя на руки, тебя, мой первый, любимый сын. Помню, как тебя забрали, помню руки, толкнувшие меня обратно на кушетку, горький вкус какого-то зелья, погрузившего в беспамятство, голос, звенящий в ушах, мой голос: «Нет, нет, нет».

И Джон – опасность потерять и его. Слезы все текут, боль усиливается, отступает, опять усиливается, пока горло не начинает гореть, а подушка не промокает насквозь. Наконец рыдания стихают. Будто задеревенев, я сажусь и прижимаю платок к глазам.

Ах, все мои ошибки! Ты, чье имя я никогда не произносила вслух, оно живет только в моем сердце.

Я иду к письменному столу и беру перо.

Дорогая мама,

Надеюсь, это письмо застанет тебя и всю семью в добром здравии. Должна признаться тебе, у меня дела плохи, рассудок не в порядке, и уже довольно продолжительное время. Ты знаешь, что стало причиной болезни. Я понимаю, почему вы отдали моего сына, но не могу жить дальше, не зная, где он, хорошо ли ему, заботятся ли о нем.

Я не собираюсь вторгаться, ломать его жизнь, раскрыв, кто я, если нет возможности сделать это, не причинив ему боли. Пока я удовольствуюсь сознанием того, что моего сына любят. Однако не зная этого, я едва ли смогу обрести покой.

Если не ради меня, то ради Джона.

Твоя Энн.