Дневник Берии - Алан Эмлин Уильямс Страница 82

— Раздевайся, – сказала она и мгновение спустя сама уже была без всего.

Ее тело, которое Татана успешно скрывала под невзрачной одеждой, было великолепно, а любила она страстно, но в то же время нежно и умело. Перед кульминацией она впилась зубами в подушку, чтобы не закричать. Потом она нежно поцеловала меня за ухом, встала и пошла в душ. Вернувшись в постель, сказала: «Я немного почитаю, не возражаешь?» – юркнула под одеяло и легла спиной ко мне. Я не возражал, но чувствовал, что должно было быть наоборот. Мне самому читать было нечего, и, заглянув ей через плечо, я увидел, что она начала читать один из моих отрывков машинописи. Она читала спокойно и молча. Вскоре я заснул.

Я проснулся поздно и увидел Татану на балконе, пьющей перно и читающей вторую часть машинописи. О прошлой ночи она ни словом не обмолвилась, даже вскользь не упомянула, однако никак не из смущения или желания забыть – скорее, происшествие было настолько обыденным, что не требовало комментариев. Она была загадочной женщиной.

Борис вернулся из Парижа лишь поздно вечером, и, когда я встретил его на вокзале в Аббевиле, он пожаловался на похмелье – событие уникальное за все время нашего знакомства.

— Эти старые грузины – просто фантастические люди, – пробормотал он. – Еда была неземная – такой вкуснятины я уже много лет не пробовал. А в конце ужина хозяин подарил мне бутылку водки за счет заведения.

Борис нес что-то похожее на маленький потрепанный чемоданчик, в котором, как он сказал мне, лежала пишущая машинка 1938 года выпуска.

— Владелец не задавал много вопросов? – спросил я.

— Он вообще не задавал никаких вопросов. Он был пьян. Только пел. Он даже сказал, что мне ее дарит. Эти грузины – замечательные люди!

Я молча согласился: замечательные и странные, но меня беспокоило, как Борис отреагирует, когда узнает обо мне и Татане. За ужином они оба много говорили по-русски, чем очень меня раздражали, хотя я старался этого не показывать. Похмелье Бориса быстро прошло, и они с Татаной заказали по бокалу ликера «Крем-брюле», которые выпили на террасе с видом на устье реки. Я чувствовал себя неловко, практически лишним, сидя со своей минералкой, пока они болтали о странностях грузинской общины в Париже. Я встал, чтобы уйти. Татана улыбнулась и пожелала мне спокойной ночи. Борис просто кивнул.

Где-то после полуночи я услышал их голоса, и, проходя мимо моей двери, Татана засмеялась. Я не мог уснуть, и несколько раз мне казалось, что слышу звуки из ее номера. Наконец я встал и попробовал открыть ее дверь. Заперто. Я ее позвал, и мгновение спустя она отозвалась сонным, но раздраженным голосом:

— Чего ты хочешь? Уже поздно.

Скорее растерянный, чем рассерженный, я вернулся в свой номер. На следующее утро Татана появилась почти в полдень, хотя это был наш первый рабочий день. Я ей об этом напомнил, когда она пила кофе на балконе.

— Злишься? – спросила она.

— Почему?

— Ты ведь не ревнуешь?

— Ревную? Что ты имеешь в виду?

Она пожала плечами:

— Вам, мужчинам, не угодить.

Я тупо уставился на нее и понял, что именно воспоминания о ее теле, а не звуки голосов не давали уснуть, терзая меня до рассвета. Я устал и был раздражен.

— Это не Борис? – наконец спросил я.

— А почему бы не Борис? Он не такой красавец, как ты, но это не значит, что в нем нет страсти. Пожалуйста, будь терпимее. Я никому не принадлежу.