Лагерь, который убивает - Валерий Шарапов Страница 85

— Как ты вообще сюда пробрался? И зачем?

Он изобразил, что обиделся, даже чуть по корме шлепнул:

— Свинство. Как это «зачем»? Мириться. Я тебя сто лет не видел… А как — ну ясно, через калитку тихоновскую.

Оля прыснула:

— Да ладно!

— Вот и ладно. Забор-то нарастили, а калитка как была на вертушке, так и осталась. Так, — Колька, вздернув руку, глянул на запястье, — по времени скоро валить надо будет, так что пошли, что ли?

— Куда?

— Как куда? К Мур-мурочке.

…После того, как девчонки переселились в спальные корпуса, тихоновский бывший дом тосковал запертый, с закрытыми же ставнями, техничка почему-то не открывала их. Колька, достав ключ из «тайного» места (под ковриком), по-хозяйски отпер — и стало понятно, что жизнь там все-таки шла. Неопрятная, но все-таки. Мебель — черный диван, обеденный стол, табуретки. Остался и «хозяйственный» стол, на который при въезде поместили керосинку, кое-какие припасы — соль, крупа, масло, — определили кастрюли-сковородки-чайник. Готовить в помещениях было строго запрещено, да и кормили от пуза, но, во-первых, мало ли, во-вторых, а вдруг ночью чаю захочется.

Все это осталось, но было такое замызганное жиром, грязное до ужаса, ножи ржавые, коробки мятые — ужас. Оля, проведя пальцем по столешнице, сказала:

— Фу. Это кто же тут так насвинил?

— Это не я точно, — заверил Колька.

— А кто же тогда? Я к тому, что мы тут, когда въезжали, все отдраили.

— Мне-то почем знать? Может, вон, нечисть в мансарде.

Оля, сбитая с толку, переспросила:

— Что-что?

— А вот.

В углу тосковала давно покинутая швабра, Колька взял ее и хулиганским образом два раза стукнул древком в нависающий потолок. Откуда-то сверху донесся глухой, неразборчивый гул, ругань, что-то упало на пол, рыча, покатилась бутылка. Все стихло. Оля благоговейно шепнула:

— Кто там?

— Я думал, ты знаешь. Кто-то из ваших. Сидит, только булькает да песни мычит.

— Можно посмотреть? — подумав, спросила она.

Колька, ставя чайник, рассеянно дозволил:

— Да иди, если интересно. Оно вроде не кусается.

Оля, поднявшись по лестнице, прошла на густой запах, осторожно приоткрыла дверь — за ней оказалась просторная, должно быть светлая комната, в которой было невообразимо грязно. Воздух стоял густой, тяжелый, состоял не из кислорода-водорода, а паров сивухи, пота и какой-то жуткой кислятины. На койке валялась какая-то куча тряпья, прикрытая синим халатом, рядом на полу — чтобы далеко не тянуться — стояла початая бутылка и грязная тарелка, на ней надкусанная буханка и что-то вроде раздавленного огурца.

Оля, прикрыв дверь, спустилась. Колька полюбопытствовал:

— Ну и кто это? Знакомы?

— Похоже, что да. Но я не уверена… так, погоди, — Ольга, забывшись, поскребла за ухом, — если эта техничка тут, то кто там?

Колька подумал, признал, что не знает, и заметил:

— Я вообще думал, что вы тут, а вы где-то там.

Ольга вкратце пересказала историю с переселением в спальные корпуса, Пожарский поставил диагноз:

— Все дурь. От безделия и очень сытной пищи. — И, тотчас выложив на стол пряники, пригласил: — Давай чаю треснем, а то мне бежать скоро.

— Куда и зачем?

— Да вот как раз насчет продуктов. Разъяснить крысу одну надо, из ваших…

Оля, не сдержавшись, провела рукой по его жестким волосам, притянула к себе, чмокнула в щеку (соскучилась ведь ужасно). Колька смутился было, но настаивал: