Костер и Саламандра. Книга 2 - Максим Далин Страница 10

— Слава милосердию Божию, что таких героев немного, – печально сказал Раш. – Но такое настроение и такой образ мыслей – встречаются.

— Я всем сердцем люблю и чту покойного государя, – сказала Виллемина. – Но в последние годы влияние Перелесья было чрезмерным. Прекраснейший государь Гелхард душой был рыцарем – и в большой степени человеком прежнего времени. Масштаба возможных злодейств и подлостей он себе не представлял… и полагал, что со злом можно договориться.

— А Перелесью дай палец – отожрёт руку по плечо, – добавила я от себя.

— Наши враги уважают государя, – сказал Броук горько.

— О да! – подхватила Виллемина ему в тон. – Кнолль сказал, что я предаю своего покойного названого отца и гублю дело его жизни. Они убеждены, что дело жизни государя заключалось в том, чтобы отдать Прибережье Перелесью – хотя он, насколько я могла понять, всю жизнь пытался сохранить нашу независимость.

— С переменным успехом, – добавил Раш. – Перелесцы при нашем дворе пели на разные голоса о золотом веке, о мире без границ, о всеобщем братстве – а в моём кабинете готовы были меня удушить, выбивая право беспошлинной торговли и требуя чуть не бесплатных перевозок на наших судах.

— И даже наставник Элия считает меня еретиком из-за веры моих предков, – напомнил Броук. – Духовные училища, похоже, учат, что только ветвь Сердца Мира и Святой Розы несёт вечную, абсолютную и незыблемую истину. Врагов воспитывают… а потом эти враги проповедуют нашему простому народу, что перелесцы – истинной веры, а мы – еретики.

— Моя бы воля, – сказал Норис с тихой холодной злобой, – я бы перелесских аристократов выставил с побережья вообще. Нечего им тут делать.

— Кнолль – и не аристократ, и не перелесский, – напомнил Раш.

— Прошу прощения, мессиры, – сказала Виллемина, – это не то, что нам нужно обсуждать. У нас есть дела, которые непременно нужно сделать по возможности быстрее.

— В смысле, потом будем возмущаться, – добавила я от себя, закончив пересказывать её слова.

— Пресса, – кивнул Раш. – Все ждут новостей.

— Очень хорошо, – сказала Виллемина. – Расскажите им о Кнолле. Как можно точнее и вернее. Что он считает себя патриотом, что уверял, будто я предаю дело жизни государя Гелхарда, что он надеялся на союз с Перелесьем – и жаждал золотого века. И ради всего этого нарушил присягу и попытался убить беременную даму. Уточним: перелесцы и их союзники считают, что цель оправдывает средства, а ради своего идеала, созданного ложью Перелесья, совершают бесчеловечные поступки.

Я старалась повторять сразу за ней, а Раш быстро записывал – тоже, по-моему, так точно, как мог.

— Кнолля – судить на закрытом заседании? – спросил Броук.

— Нет, – тут же ответила Виллемина. – Пусть будет показательный процесс. Нам нужно показать всем эту точку зрения – и сделать вывод: она приводит к преступлению перед страной.

— Орстена – казнить? – спросил Броук. – То, что он жив, меня нервирует.

— Нет, – вздохнула Виллемина. – Как бы ни было, он – родственник государя. Одиночное заключение. Пожизненно. Тайно доставить в монастырь Блаженного Ромма на Каменном острове, замуровать в каземат как государственного изменника. Не оповещать прессу и свет: он мёртв для всех, мы о нём забыли.

— Кнолля? – спросил Броук.

— Полагаю, он будет приговорён к публичному повешению, по закону – как обвиняемый в государственной измене и покушении на убийство королевы, – сказала Виллемина. – Если суд решит так, то я помилую его, заменив казнь пожизненным заключением. И распоряжусь, чтобы ему приносили свежие газеты. Я хочу, чтобы он увидел, к чему вело его предательство – и ради чего он пошёл на убийство. Увидел – и понял.