Тень среди лета. Предательство среди зимы - Дэниел Абрахам Страница 105

Красные с желтоватыми белками глаза повернулись к нему, прищурились. Лицо поэта мало-помалу озарилось узнаванием. Хешай положил пухлую руку на колено Маати и покачал головой.

— Ее здесь нет, – проговорил он. – Она уже ушла.

— Кого нет, Хешай-кво?

— Женщины, – буркнул он. – Островитянки. Той самой. Я-то рассчитывал найти ее, хотел объяснить…

Маати подмывало схватить поэта за грудки и трясти, пока не очухается. Вместо этого он накрыл его руку своей и сказал спокойно и твердо:

— Нам пора идти.

— Если бы я объяснил, Маати… Если б я только мог объяснить, что это андатовы козни… Что я бы никогда…

— И что с того? – не сдержал Маати досады и стыда. – Хешай-кво, словами вы ничего не исправите. И сидением посреди улицы под дождем тоже.

Хешай нахмурился, словно в замешательстве, потом посмотрел вниз, на бурлящую воду, поднял глаза к полуразмытым лицам, поджал лягушачьи губы.

— Я выставил себя ослом, да? – спросил он совершенно вменяемым тоном.

— Да, – ответил Маати, не в силах лгать.

Хешай кивнул и встал на ноги. Халат распахнулся, обнажив морщинистую грудь. Поэт сделал два неверных шага. Маати шагнул навстречу и поддержал его. Когда они вышли на улицу, Лиат приблизилась и взвалила Хешаеву руку себе на плечо, чтобы помочь Маати. Их руки соприкоснулись у поэта за спиной; Лиат взяла юношу за предплечье, и вышло нечто вроде подхвата, с помощью которого они доставили поэта домой.

Халат, который Маати одолжил девушке в доме поэта, был из шелка с хлопком, толщиной с палец и необыкновенно мягкий. Лиат переоделась в спальне Маати, пока тот возился с Хешаем. Мокрое платье она повесила на вешалку, волосы отжала и теперь не спеша заплетала, дожидаясь юноши.

Обстановка вокруг была незатейливая – кровать, платяной шкаф и стол, на нем лампа с матерчатым абажуром и подсвечник. Почти как у нее, с той лишь разницей, что мебель качественнее, а на столе кипа книг и свитков. В конце концов, Маати всего лишь ученик – как и она сама. Да и возрастом они почти не отличались, хотя она часто об этом забывала.

Сверху доносились голоса – говорили Маати с поэтом, потом вступил Бессемянный – мягко, чарующе и жутко. Поэт рявкнул в ответ что-то неразборчивое, и вновь успокаивающе заговорил Маати. Ей захотелось уйти, вернуться к себе, оказаться подальше от невыносимого напряжения, царящего в этом доме, но дождь припустил еще сильнее. Шум капель сменился рассерженным грохотом струй. Ветер подул в другую сторону, и Лиат смогла открыть ставни, не боясь залить комнату. Снаружи все было точно усеяно паучьими яйцами – крошечные градины таяли.

— Лиат-тя, – произнес Маати.

Она обернулась, пытаясь одновременно закрыть ставни и изобразить просьбу об извинении, но не преуспела ни в том, ни в другом.

— Это ты меня прости, – сказал Маати. – Я должен был лучше за ним присматривать. Дело в том, что он еще ни разу не вставал с постели, не говоря о том, чтобы уйти.

— Он успокоился?

— Вроде того. Наконец-то лег. Бессемянный… Ты знаешь, что он заперт?

— Слышала, – сказала Лиат.

Маати изобразил подтверждение и покосился назад, устало и беспокойно. С рукавов бурого одеяния до сих пор капало.

— Я пойду вниз, – сказала она.

— Зачем?

— Ты же захочешь переодеться, – медленно ответила Лиат.

Маати жутко покраснел и принял позу понимания.