Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам Страница 132

Ошеломленный вид Найита разрывал ему сердце.

— Но вы говорили, что в этом нет моей вины.

— Ее и нет. Если бы не ты, я сам приказал бы отступать. В том, что стало с нашими воинами, с поэтами, даем-кво… Во всем этом ты не повинен. Даже если бы ты поступил по-другому, ничего не изменилось бы. Но я не хочу, чтобы в следующий раз рядом со мной был кто-то, кто позволяет себе отдавать приказы вперед меня.

Найит отнял свою руку и сделал шаг назад. «Ах, Маати, Маати, – подумал Ота. – Каким вырос твой и мой сын!»

— Это не повторится, – сказал Найит. – Никогда больше не повторится.

— Я знаю, что не повторится, – ответил Ота, стараясь говорить ласково, чтобы смягчить жестокие слова. – Потому что ты возвращаешься назад, в Мати.

* * *

Удун стоял на берегах реки. Это был город мостов, город птиц. Однажды Синдзя ненадолго задержался в нем, пока заживала кинжальная рана на бедре. Он помнил крики соек и трели зябликов, журчание речной воды. Помнил истории Киян о том, как она росла в отцовском трактире. Вспоминал нищих, которые рисовали мелом картины на серой мостовой или играли на тростниковых дудочках, какие, кажется, только в Удуне и любили слушать. Речные каналы здесь были не менее оживленными, чем улицы. Дворцы хая Удуна, будто широчайший в мире мост, возвышались над рекой, уходя под воду гигантскими опорами из серого камня. В детстве Киян верила, что в темноте под великими дворцами водятся упыри. Однажды ночью они с друзьями отправились туда на лодках – точно так же он сам в глухую полночь бродил с братьями возле могильников. В сумерках под северным мостом она поцеловала свою первую любовь. Синдзя провел в Удуне совсем мало времени, и все же ему казалось, будто он здесь вырос.

Постоялый двор, на котором остановились Синдзя и его люди, находился к югу от дворцов. Его стены, такие толстые, что поперек поместилась бы мужская рука, были сложены из камней, скрепленных грязью. Ставни, выкрашенные темно-зеленой краской, казались почти черными. Места для всего отряда оказалось маловато, но запросы воина гораздо скромнее, чем требования путешественника. Особенно воина, которого с одинаковой вероятностью могут убить и враги, и союзники. На полу просторного общего зала от стены до стены рядами лежали постельные скатки. В комнатах второго этажа, рассчитанных от силы на четверых, теперь спали вдесятером. Некоторые отважились заночевать в конюшнях, но Синдзя приказал им вернуться в дом. Воины Джайса впали в настоящее бешенство, и Синдзя не хотел, чтобы его люди попались им под горячую руку.

Он сидел на походном стуле в обнесенном стеной садике позади дома и пил чай со свежей мятой. Вокруг росли тимьян и базилик, небольшой черный клен отбрасывал прохладную тень. В небо над городом поднимались колонны черного дыма, огромные, точно башни Мати. Птицы умолкли и разлетелись. Дозорные, которых Синдзя переодел в гальтские цвета и послал разведать обстановку, рассказали, что в реку и каналы пролилось столько крови, что от нее дохнет рыба. Синдзя им не очень-то поверил, однако ложь хорошо описала события этого дня. Идти куда-то и проверять он не собирался.

Из широких дубовых дверей в конце сада высунулся древний согбенный старик, чьи беззубые десны были гладкими, словно у младенца. В глазах, обведенных красной воспаленной каймой, читалась растерянность. Дряхлые руки тряслись так, что Синдзя заметил это даже издалека. Он подумал, что на войне старикам не место. Война – занятие для молодых, для тех, кто еще не научился различать волнение и страх. Для тех, кто еще не отличает добро от зла.