Демонхаус - Софи Баунт Страница 157

Глава 32

Мольбы о смерти

— Ты опять выходил.

Я сжимаю зубы. Ремень ударяет по предплечью, и я вдавливаюсь в стену, хочу отползти, но мешает тяжелый сундук, в котором отец закрывал меня, когда я был младше. Мне восемь. С годами отец придумывает все новые и новые способы, как запугать, или унизить, или запереть меня, чтобы не сбежал.

— Нет, папа…

Я глотаю слезы.

— Девятая заповедь!

— Я не вру, я был здесь!

Закрыв лицо ладонями, я опускаю голову. Мне негде спрятаться, некуда убежать, отцу противостоять нельзя, и приходится делать то единственное, что я могу. Он не станет бить по лицу, потому что я хожу в школу и мои синяки увидят учителя, но может ударить по пальцам: и я держу их у глаз.

— Лжецы горят в аду, Рекс, в аду, слышишь? Из-за тебя и я попаду туда, бог накажет меня за тебя, безмозглого ублюдка, почему ты не можешь уяснить простые истины? За что мне все это? За что?

Вновь удар – по бедру.

Я сжимаюсь и скулю:

— Прости меня, прости, пожалуйста, прости…

Отец достает наручники из куртки и пристегивает мое запястье к батарее.

— Все выходные будешь сидеть здесь, понял?

— Да, папа…

— И хватит реветь! Ты омерзительно себя вел, ты должен беспрестанно молиться, учти…

Я бормочу что-то… надо отвечать громко, иначе отец ударит вновь, но всхлипывания мешают говорить, горло разбухает, и я немею.

* * *

Просыпаюсь я резко – так, словно меня треснули хлыстом – и, кажется, даже с криком; дергаюсь, мокрый от жуткого детского кошмара, от прошлого, с запахом ладана и пота в носу, со звуком скрежещущих о батарею наручников. Впрочем, железный звук никуда не исчезает после пробуждения. Тело ноет. Я оглядываюсь и понимаю, что привязан к стене – у меня кандалы на запястьях и лодыжках.

Что происходит?

Мои мозги как битое стекло. Пространство перед глазами расплывается. Над макушкой барахлит тусклая лампочка, ее треск около минуты причиняет почти физическую боль.

— Выспался?

Я вздрагиваю, услышав голос из темного угла. Присматриваюсь. Картинка наконец-то собирается, мигрень утихает, но мышцы… я по-прежнему чувствую себя так, словно по мне всю ночь грузовики катались. Инга сидит на деревянном ящике, наблюдает за мной, щелкает фисташки и фундук щипцами размером с ее голову. Вокруг моей бывшей невесты не меньше пяти открытых мешков.

— Фундука? – предлагает она.

— Ты… че делаешь? – хриплю я сухими губами.

— Ем.

— А?

— В кладовке запасы орехов не помещались, и часть мешков перенесли сюда. Иларий заказал их год назад для оладий, а у Сары аллергия.

— Пять мешков? На оладьи?

— Девять. – Она весело хмыкает. – Будешь?

— А помочь мне ты не хочешь?

Она задумывается, затем кладет орех в рот и непринужденно жует.

— Нет.

— Ини!

— Фисташек?

— Ну ты и…

— Кто?

— Суч… – Я сглатываю ругательства. – Суровая, но прекрасная девушка, которая не оставляет друзей в беде.

— А мы друзья?

— Больше, чем когда-либо!

Инга молча рассматривает меня, накручивая на палец черный локон. На ней одно из алых платьев Сары, с вырезами везде, где только можно, ибо у ведьмы пунктик на возбуждающие воображение наряды. Сара никого из мужчин к себе не подпускает, однако любит издеваться над ними: «смотри, смотри, какая я, но ты меня никогда не получишь, малыш», – и, к несчастью моего пола, смотреть там очень даже есть на что.