Тень среди лета. Предательство среди зимы - Дэниел Абрахам Страница 161

— Хешай-кво! – Голос прозвучал гулко среди каменных стен. – Отоприте!

Довольно долго никто не отзывался, наконец щеколда тяжело звякнула, и дверь, скрипя, отворилась. На пороге возникла приземистая темная фигура Хешая-кво. Халат измятый, волосы всклокочены, широкий рот неодобрительно кривится.

— Ты что тут забыл?

— Надо поговорить, – сказал Ота.

— Нам не о чем разговаривать, – отрезал поэт и шагнул назад, толкая дверь. – Ступай прочь.

Ота навалился на дверь – сначала плечом, потом уперся спиной и ногами. Поэт изумленно охнул и упал навзничь.

В доме было тесно, грязно, убого. Деревянная раскладушка стояла почти вплотную к очагу, пол усеивали пустые бутылки. С просевших потолочных балок на стены сползали пятна плесени. Пахло болотной гнилью. Ота закрыл за собой дверь.

— Ч-чего тебе надо? – промямлил поэт, бледнея от страха.

— Поговорить, – повторил Ота. – Бессемянный сказал мне, где вы скрываетесь. Он послал меня вас убить.

— Убить? – переспросил поэт и вдруг хмыкнул. Его страх как будто улетучился. Казалось, Хешаю даже смешно. – Убить меня. Боги…

Качая головой, он протопал к раскладушке и уселся на нее так, что холст затрещал. Ота встал между очагом и дверью, чтобы остановить Хешая, если тот бросится бежать. Но Хешай не выказывал такого намерения.

— Стало быть, явился меня прикончить? Ну что ж, парень ты крепкий, а я старый, жирный и довольно пьяный, поэтому больших хлопот не доставлю.

— Бессемянный сказал, что вы были бы рады умереть, – произнес Ота. – Хотя, по мне, тут он хватил. В любом случае я ему не марионетка.

Поэт хмуро посмотрел на него, щуря красные глаза в ярком свете. Ота шагнул вперед, сел, поджав ноги, как в школе, и сотворил жест обращения к учителю.

— Вы ведь знаете, что происходит. Я про Амат Кяан и ее выступление перед хаем. Наверняка вы догадываетесь, что за этим последует.

Медленно, словно нехотя, Хешай принял утвердительную позу.

— Бессемянный надеется, что я убью вас и предотвращу этот кошмар. Я не убийца, – сказал Ота. – Только… цена, которую заплатят невинные… и Маати… слишком высока. Я не могу этого допустить.

— Понимаю, – произнес Хешай.

Он надолго замолк – только пламя потрескивало в тишине. Наконец поэт задумчиво потянулся вниз и поднял недопитую бутылку. Ота смотрел, как он пьет, слушал, как булькает в глотке. Вскоре раздалось:

— И как же ты намерен выйти из положения?

— Освободите андата, – сказал Ота. – Я пришел просить, чтобы вы дали Бессемянному волю.

— Вот так просто?

— Да.

— Не могу.

— А по-моему, можете.

— Я не сказал, что это невозможно. Боги, чего уж проще. Надо было бы только… – Хешай развел пальцы в жесте освобождения. – Однако мне это не под силу – вот что я хотел сказать. Сожалею, парень. Знаю, с твоей стороны все кажется простым, но это не так. Я поэт Сарайкета, а этого не отменишь, даже если очень устал. Даже если тебя разрывает изнутри. Даже если гибнут дети. Суди сам: если бы тебе пришлось выбирать – спасти город или подержать в руке горящую головню, ты бы потерпел. Конечно, если ты приличный человек.

— А каким человеком будете вы, если позволите хаю мстить невинным людям?

— Я буду поэтом, – ответил Хешай с печальной улыбкой. – Тебе, молодому, не понять. Я держал эту головню, когда тебя еще на свете не было. И бросить не могу – потому что не могу. Слишком крепко со всем этим повязан. Если остановлюсь хоть на миг, то сделаюсь никем и ничем.