Среди змеев - Марк Дж. Грегсон Страница 193

У меня чуть не задрожали губы. Стало жарко. В тот момент я едва не разрыдался.

Хотел, чтобы он сказал мне что-нибудь. Сказал, как любит меня и сожалеет о своем поступке. Однако я нужен был ему сильным. Ведь, каким бы сам отец ни был грозным и могущественным, меритократию он отменить не мог.

Он снова поцеловал меня в лоб, подтянул одеяло повыше и провел мне рукой по волосам. Потом произнес всего два слова, тихо и гордо:

— Мой сын.

Когда он ушел, я перевернулся и рыдал, пока не заболел живот.

После возвращения на Холмстэд я почти не видел отца в поместье. Он был напряженнее обычного. Однажды я даже подслушал, как они с дядей спорят о чем-то, чего я не понял. А потом, в день, когда мне предстояло получить собственную трость в Эквилибриуме, отправился к нему в кабинет, исполненный радостного предвкушения. Отец заверял, что отныне, пережив схватку с провлоном, я – полноправный Урвин.

Мы должны были вместе отправиться за моей дуэльной тростью.

Однако стоило войти, как в лицо мне ударил ворох бумаг. В открытую дверь балкона врывался ледяной ветер. Отец лежал ничком, в луже собственной крови. Сжимая в руке кошель с деньгами.

Не успел я даже закричать, как в кабинет вошел дядя и изобразил на лице ужас. Толкнув меня в сторону, он прижал отца к груди и взревел. Тут сбежались остальные обитатели поместья. О, мама… Увидев отца, она рухнула на колени и заплакала, содрогаясь всем телом. Обняла меня так крепко, что я чуть не задохнулся.

А я только пораженно смотрел на дядю. Его лицо было перекошено от боли, голос звучал хрипло, однако из глаз не пролилось ни слезинки.

Вызвали стражей. Те обыскали кабинет и нашли на столе записку, написанную рукой отца.

Самоубийство, сказали они.

Но потом я взглянул в лицо дяди, на его поддельные гримасы боли, и понял, что они ошибаются. Дядя убил родного брата, чтобы стать главой рода Урвинов.

Прогоняю воспоминание и сворачиваюсь на боку, постанывая от боли и чуть не плача. Я сломлен. Побежден. Но скоро снова буду со своей семьей. Завтра упаду с неба, и ветра отнесут меня туда же, куда забрали родителей.

Неважно, как высоко мы поднимаемся в жизни, в конце все равны.

В конце все мы падаем.

* * *

Снаружи раздаются крики, следом гремит взрыв. Я резко сажусь и тут же хватаюсь за бок. Темно хоть глаз выколи.

Неожиданно за дверью слышится топот. Подземелье вздрагивает от серии взрывов. С потолка мне на голову сыплется пыль. А потом дверь распахивается, и в комнату врываются четверо рассерженных охранников-лантиан.

— Что у вас там творится? – спрашиваю, прикрывая глаза от резкого света.

Один из них бьет меня древком копья в живот, и я падаю на койку. В глазах вспыхивают искры. Потом меня хватают за ноги и стаскивают на пол. Я поначалу ничего не понимаю. Внутренности сводит от ужаса. Явились по мою душу, а я – теперь, когда это и впрямь происходит, – не готов умереть. Отчаянно шарю руками по полу, пытаясь найти хоть что-нибудь, но в комнате только галька.

— Несем его на «Голиас», – говорит один охранник, пока меня выволакивают в коридор.

Камни царапают спину. Снаружи лантиане бегут к выходу – кто к кораблям, кто к турелям, чтобы отражать нападение.

Гремит очередной взрыв, и перед глазами еще сильнее все расплывается. Охранник, что тащил меня, падает на колени.