Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам Страница 197

Ота хотел что-нибудь сказать, но в горле совсем пересохло. Тишину нарушила Эя, которую он держал на руках.

— Замолчи, – сказала она. – Оставь его в покое. Он тебе ничего не сделал.

Неплодная улыбнулась, обнажив белоснежные острые зубы:

— Зато он сделал кое-что тебе, Эя-кя. Когда вырастешь, ты поймешь, как сильно он тебя обидел. Годы пройдут, прежде чем ты поймешь. А может, целая жизнь.

— Мне все равно! – крикнула Эя. – Оставь дядю Маати в покое!

И будто в словах девочки заключалась какая-то сила, андат исчезла. Темные одежды упали на каменный пол. В тишине были слышны только прерывистое дыхание Эи и стенания города. Хай Сетани облизал губы и с тревогой взглянул на Оту. Маати смотрел в землю.

— Они нас не простят, – промолвил Семай. – Гальты перебьют нас всех до последнего.

Ота положил ладонь на лоб дочери. Разговор с андатом забрал у нее последние силы. Лицо побелело, тело слегка подергивалось, и это говорило о том, что боль еще не утихла. Ота нежно поцеловал ее в лоб, а она обвила руками его шею, всхлипывая так тихо, что он один мог это слышать. Ниже пояса ее платье пропиталось кровью.

— Нет, не перебьют, – сказал Ота. Голос шел как будто издалека. Ота удивился, как спокойно он звучит. – Семай, возьми Маати, и бегите из города. Находиться здесь вам теперь опасно.

— Нам теперь везде опасно появляться. Мы могли бы отправиться в Западные земли, когда придет весна. Или в Эдденси…

— Уезжайте сейчас же и не говорите мне куда. Я не хочу знать, где вы скрываетесь. Понимаешь? – Он заглянул в широко распахнутые, испуганные глаза поэта. – Я смотрю на свою дочь и едва сдерживаюсь. Но когда я увижу жену, лучше вам оказаться там, где я не смогу вас найти.

Семай открыл было рот, хотел что-то сказать, но не смог и молча сложил руки в жесте повиновения. Маати поднял голову. В покрасневших глазах дрожали слезы, но во взгляде не было ни просьбы, ни мольбы. Только раскаяние и покорность. Если бы Ота не боялся потревожить Эю, он обнял бы поэта, постарался бы утешить его, как только мог. И все равно отослал бы старого друга прочь. Он видел, что Маати это понимает. Его толстые руки изобразили формальную позу прощания, которая подходила для тех, кто пускается в долгий путь или расстается с умершим. Ота ответил позой прощения, которого поэт не просил.

— А гальты? – спросил хай Сетани. – Как нам быть с гальтами?

Ота переложил Эю с пола к себе на колени. Напрягся, встал. Она оказалась тяжелей, чем он помнил. Он так давно не брал ее на руки. Тогда она была меньше, а он моложе.

— Мы найдем трубача и дадим сигнал к атаке, – сказал Ота. – Прислушайтесь. Если им так же плохо, как и ей, они вряд ли смогут нам противостоять. Мы выбьем их из города, если начнем прямо сейчас.

Глаза хая Сетани вспыхнули. Он расправил плечи, оскалился, как бойцовый пес, и сложил руки в жесте повиновения приказу. Ота кивнул.

— Эй, вы! – закричал Сетани слугам и направился к ним пружинящей походкой. – Найдите трубача. Пусть трубит наступление. И меч! Дайте мне меч и принесите еще один – для императора!

— Нет, – сказал Ота. – Не надо. Я останусь с моей дочерью.

Пока никто не сделал ошибку, осмелившись ему возразить, он повернулся и понес Эю к лестнице и вниз, в темноту.