Закон треснувшего корешка - Анастасия Шелест Страница 216

Я знала, что все может обернуться плохо. Почему теперь так больно? Почему в легкие словно насыпали стеклянную крошку? Словно чьи-то сильные пальцы сжимаются на внутренностях, скручивая их в узел? Хочется согнуться пополам и застыть посреди коридора, лишь бы унять это безжалостное чувство.

Боль острая, как бумага. Вроде всего лишь порезал палец, а покоя не дает и настойчиво сверлит сознание.

Я бы предпочла сотню сражений с утечками одному этому короткому разговору.

Дверь гостиной вырастает спасительным барьером. Пойду туда – и громкая музыка, танцы и радостные лица защитят от царапающей глотку обиды.

Ожидания не оправдываются. Меня обволакивает полумрак и яркие вспышки, запах пота и алкоголя. Все радостно кричат и хлопают. Происходящее вспыхивает перед глазами отрывками.

Лора стоит в самом центре комнаты. Вокруг нее целое море людей. На столике высится торт с зажженными свечами. Огромный, двухъярусный, неоново-фиолетовый. Очень ей подходит.

Лиловые губы Лоры вытягиваются, когда она задувает свечи под всеобщее ликование. Я хватаю открытую бутылку и решительно пробираюсь вперед, в другой конец комнаты.

Не стоило сюда возвращаться. Я со своим мрачным настроением могу только испортить праздник. Мимика не поддается уговорам. Я не могу заставить себя улыбнуться или натянуть радостное выражение лица.

Оттолкнув тяжелую бархатную штору, я дергаю вытянутую дверную ручку и вываливаюсь на маленький балкончик. Прохладный ветер тут же ударяет в лицо, отбрасывая волосы назад. Между каменных столбиков балконных перил мелькают огни ночного города. Шум машин и случайных прохожих сюда не долетает.

На балконе темно – разве что звездный свет едва пробивается сквозь прострочившие небо тучи – и прохладно, но так даже лучше. Я опускаюсь на пол, прижимаясь спиной к стене между входной дверью и перилами, и притягиваю колени к груди. Прохлада не остужает, и я прикладываю к пылающим щекам бутылку текилы. Лучше использовать ее по назначению.

Алкоголь обжигает глотку. Я закрываю глаза и поджимаю губы. Дура. Какая же я дура. Как можно было решить, что все будет иначе? Как можно было поверить?

Все это так очевидно. Красивая безупречная Ева, легкая, как солнечный луч, сияющая и радостная. И я, от которой сплошные проблемы. У нас поговорить без пререканий вышло не больше пары раз. Зачем тому, кто в своем уме, такие сложности?

В груди мечется маленький обезумевший зверек, разрывая легкие, царапаясь, кусая. Его не успокоить, не утопить в текиле и не выгнать.

Обрывки воспоминаний болезненными вспышками возникают под закрытыми веками, пока их не вытесняет мрачная темнота. Влажная дорожка все-таки пересекает мою щеку, и я смаргиваю непрошенные слезы, снова делая глоток из горла бутылки.

Еще чего. Я не буду плакать из-за такой ерунды. Не дождется.

Возмущения внутреннего голоса так распаляются, что я не слышу звук открывающейся двери. Я запоздало поднимаю голову, когда взгляд упирается в лакированные носки мужских ботинок, и отрешенно выдыхаю. Только этого не хватало.

Воротник белой рубашки привычно расстегнут, а края свободно висят поверх черных джинсов. Марк шагает к перилам, глядя строго перед собой, но, заметив меня, останавливается.

— Не знал, что ты здесь. Хотел подышать свежим воздухом. Там душновато, верно? – Он говорит спокойно и размеренно, словно в упор не замечает мое состояние.