Волны и джунгли - Джин Родман Вулф Страница 230

— Рад слышать.

— Станет страшно – ничто не мешает тебе покинуть клоаку, не отворяя ее. Согласен попробовать?

— Пожалуй, согласен. Со страхами постараюсь справиться. А ты со мной не пойдешь?

— Нет, – отвечал он.

После этого мы долгое время шли молча и так, в молчании, миновали несколько улиц – по крайней мере, четыре, а то и пять. Дело было в Граде Ингуми, время перевалило за полночь, однако ингуми, как здесь, так и на Зеленом, в особенности активны именно по ночам. В то время меня изрядно удивляло, что на глаза их попадается так мало и что они не замечают нас, но теперь-то я знаю: бодрствовавшие искали крови, а посреди собственного города найти пропитание не рассчитывали.

— Скажу откровенно, я мог бы пойти с тобой, – сообщил Сосед. – А мог бы отворить клоаку сам, без твоей помощи.

— В таком случае я вдвойне благодарен тебе за освобождение, – откликнулся я.

— Но если я помогу тебе, она засорится снова.

На этом он умолк, явно ожидая ответа, и я кивнул головой.

— Так уж мне кажется, хотя я могу и ошибаться. Разумеется, она почти наверняка засорится снова, пусть даже ты выполнишь нашу просьбу. К несчастью, такой исход гораздо вероятнее прочих.

— Однако ждать этого, наверное, придется не один год? – предположил я.

— Верно. И в той же мере неважно. Важно другое: отворенная тобой, клоака может никогда больше не засориться.

По-моему, я улыбнулся – и, боюсь, с горечью.

— Уж не считаешь ли ты, будто я способен творить чудеса?

— Если ты сам этого не знаешь, не знаю и я, – с мрачноватой серьезностью отвечал он.

Тут мы свернули в здание, пострадавшее от времени куда сильней большинства построек в этом полуразрушенном городе. Окинув взглядом коробку без крыши и россыпи битого камня на полу, я спросил, сумеем ли мы отсюда спуститься в клоаку.

— Нет. В клоаку мы могли бы спуститься и из подземелья, где тебя держали под замком, а вход, которым ты туда спустишься, довольно далеко отсюда. Не станешь ли ты возражать, если я коснусь твоего лица? На мой взгляд, это весьма желательно.

Я согласился, и он смазал мои щеки каким-то пахучим маслом. Казалось, этот сладкий аромат перенесся сюда из круговорота куда более отдаленного, чем все три мне известных. Мало этого, он навевал весьма странные мысли – яркие, всепоглощающие, точно сны наяву. Возможно, в сем и заключалось его назначение.

Побеседовал с торговцем писчими принадлежностями – зовут его, как и сказал Инклито, Аттено. Спросил, не против ли он, если я нынче переночую здесь, и пообещал не брать ничего без его позволения. Аттено ответил, что устроит мне небольшую постель – таким образом я, очевидно, могу рассчитывать на парочку одолженных им одеял. Вот перемена так перемена! Однако об одеялах, оставленных той ханьской девочке, я не жалею нисколько, хотя с тех пор и вынужден был спать, не снимая риз. Кстати, по пути через лес они еще и порвались в двух местах, но та добрая женщина заштопала прорехи.

По словам Аттено, Инклито – человек весьма важный. Услышав, что Инклито собирается за мной заехать, он проникся ко мне изрядным почтением и полюбопытствовал, не умею ли я «чего-нибудь этакого». Не зная, как его следует понимать, я ответил: да, кое-что, дескать, умею. На сем он, многозначительно, понимающе округлив глаза, удалился.