Саат. Город боли и мостов - Дарья Райнер Страница 26

Как и хозяин у Костегрыза.

Рослая дворняга, обитавшая во дворе, в Крепость не заходила, но часто появлялась на крыльце. Любила Умбру, которая выносила ей кости, оставляя у забора. К колодцу не ходил. Плеснявка среди прочих неживых обитателей Крепости была самой вздорной. Улыбака хоть и страшный, как смертный грех, а всё-таки не вредил никому – только пугал… А она воду портила.

Был ещё Офицер, но тот жил в Западном крыле, на счастье. Его высокая тёмная фигура вселяла ужас одним своим присутствием. Не мундир с погонами, не тяжёлый шаг и даже не дыра от пули в груди пугали братьев, а какая-то необъятная потусторонняя сила в безумном взгляде. Ёршик видел его лишь единожды. Тот выбирал для «беседы» Сома, к которому приходил накануне чего-то очень плохого, как в тот раз, с пиявками…

Офицер сулил беду, поэтому его появление в жилых коридорах было таким страшным. И почти всегда – неожиданным.

☽ ✶ ☾

Руки тащат его в пустую кухню – единственное место в Крепости, где горит свет.

— Ты чего?! – После момента паники приходит понимание, что это всего лишь Сом.

— Как. – Он не спрашивает, а чеканит единственное слово. Очки на переносице сверкают стёклами.

— Чего как?

— Ключ, малой. Он у меня всё время на шее. Как умудрился спереть?

— А, это… – Он выдыхает с облегчением и понимает, что зря. Сом не на шутку разозлился. – Извини… Надо было попросить.

— Именно. Но я хочу знать о другом.

— Ну, вытащил, пока ты спал.

— Я запираю дверь.

— Да не в комнате! Во дворе спал после вылазки, давно это было… – «Ещё при Умбре», добавил он мысленно.

— И что, просто снял? – Сому не нужны кулаки, когда он смотрит вот так.

Ёршик сглатывает.

— Ну да. Я сразу вернул, ты же не заметил! И не брал ничего…

— Кроме броши.

— Я бы не взял что-то нужное, – сбивчиво объясняет он. – Что-то твоё.

— Тогда какого рожна, Малой?! Нельзя было сказать? Мы же договаривались.

— Да помню. – Он сдерживается, чтобы не повторить «извини»: волшебное слово не поможет. – Я хотел…

Он думает, как рассказать о том, что знала только Умбра. Она была с ним на берегу: «хоронила» секреты в песке – на границе моря и суши, где вода забирает дары и даёт то, о чём просишь. С Умброй можно было делиться всем – они загадывали желания вместе, – а Сому стыдно говорить, потому что для него это ребячество. Он ни разу не позвал Ёршика с собой, не хотел брать на вылазки, пока Карп не вступился, мол, «ершистому пора учиться». Ну вот, научился же!..

— Хотел отдать морю. Думал, плеснявка уйдёт из колодца – за якорем.

— И? Я повторю вопрос: почему не сказал? Почему исподтишка?

— Я просто… – Ёршик сжимает кулаки и зубы. Слишком долго объяснять. Он не умеет говорить красиво, как Карп: внутри много всего, а в слова не вложить. – Не знаю, понятно?.. Просто.

Ему становится обидно. Ради них же, дураков, старался. Желание общее загадывал – одно на всех. А чтобы сбылось, нужен был дар настоящий, не камни с перьями, которых на берегу пруд пруди. Из Сомовой шкатулки мог бы вытащить любую вещь, но почему именно ласточка – поди объясни.

Сом кивает. На место гнева приходит усталость.

— За «просто» собирают совет. И голосуют за исключение. Дело не в том, что ты взял – или не взял, хотя мог бы, – а в нарушении кодекса.

Вот он, Сом. Весь в умных словах и правилах. Нет чтобы… что? Обнять по-братски? Ёршик вдруг понимает, что у него дрожат губы.