Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам Страница 326

Ана сидела с непроницаемым видом, выпрямив спину и положив руки на колени. Император кашлянул и продолжил:

— Затем он пишет, что… гм…

Ота разгладил страницу и стал водить пальцем по строчкам.

— «Однако я и сам когда-то был молод. Здравомыслие не свойственно юности, иначе не стоило бы взрослеть. Во имя бога, напиши нам, как ты. Мать сходит с ума от страха, что ты заблудишься и тебя растерзают собаки, а я содрогаюсь при мысли, что ты вернешься к нам замужней и беременной». Дальше он вкратце описывает мои умственные способности. Я это пропущу.

Ана рассмеялась и смахнула слезу. Ота с улыбкой продолжил:

— В конце он говорит, что любит тебя. Поступай, как сочтешь правильным.

— Не надо меня обманывать.

Ота изобразил позу, возражая против несправедливого обвинения, и с досадой уронил руки. От привычки говорить на языке жестов было не так-то просто избавиться.

— Зачем мне лгать?

— Из вежливости? Я не знаю зачем. Но мой отец! Чтобы Фарер Дасин сказал, что доверяет суждениям своей маленькой девочки? Скорее звезды спляшут на верхушке дерева. «Замужняя и беременная» – вот это больше похоже на правду.

— Ну и что? – Ота вложил письмо в ее руку. – Возможно, ты его еще плохо знаешь. Сохрани письмо. Прочтешь его сама, когда мы избавимся от этой напасти.

Девушка неловко изобразила позу благодарности.

— Не за что, – ответил император.

Они сидели молча, пока не вернулись Данат и другие водоносы. Уступив место сыну, Ота забрался в палатку, где, как и опасался, проворочался с боку на бок до самого рассвета.

Они достигли Патая в полдень. На башнях развевались флаги, у западных ворот собралась толпа. Все кричали, пели; музыканты играли на флейтах и били в барабаны. Мужчины и женщины взбирались по решетчатым изгородям, чтобы получше разглядеть Оту, Даната, воинов и паровые телеги. Кругом витали ароматы миндаля в меду и подогретого вина с пряностями, к ним примешивался запах вспотевших тел. Городские стражи приветствовали императора по всем правилам этикета, а затем пошли впереди, разгоняя зевак.

Во дворце ждали горячая ванна и пир. Слуги окружили прибывших, точно рой мотыльков, и Ота вновь покорился императорской доле.

В его честь устроили празднество. Ота злился, не понимая, к чему вся эта бессмыслица. Блюдо следовало за блюдом, подавали сочное мясо и медовый хлеб, за рыбой в остром соусе карри несли соленую рыбу на льду. Все это сопровождалось выступлениями лучших акробатов и музыкантов, которых только смогли найти, но император их не замечал. За его столом сидела Ана Дасин, и всякий раз, когда Ота видел ее слепые глаза, он чувствовал укор совести. Ловить Маати и нового поэта теперь все равно что охотиться на перепелок с ватагой циркачей. Нужно было придумать что-то и путешествовать втайне, но император пока не представлял, как это сделать.

Стены его покоев были сложены из светлого камня, сводчатый потолок покрывали синие и серебряные плитки. Воздух наполняло сияние множества свечей, пахло горячим воском и благовонными маслами. Такой огромный зал, подумал Ота, согреть просто невозможно. Ану, Даната и всех остальных поселили где-то еще. Император отдыхал на длинном, низком диване, надеясь, что хотя бы сын сможет выбраться в город и расспросить жителей.

Когда Оте доложили, что его хочет видеть какая-то Сиан Нойгу, он чуть не отказал ей, но вовремя вспомнил, что это имя выбрала себе Идаан. Задыхаясь от волнения, император последовал за слугой в зал поменьше, украшенный чеканным золотом и резным гранитом. Его сестра сидела между фонтанчиком и темной нишей. На Идаан был скромный плащ, под ним серый халат. Ее сапоги совсем износились, на тыльной стороне кисти темнела длинная царапина с коркой засохшей крови.