Тень среди лета. Предательство среди зимы - Дэниел Абрахам Страница 360

Нет, совесть не позволит Оте казнить убийцу родного отца.

Он снова впился зубами в персик.

— Что-то ты притих, – заметил через некоторое время Амиит.

— Думаю, до чего же сложно все, – сказал Ота.

Он доел персик и, зашвырнув косточку в сад, ополоснул руки в миске с прохладной водой.

В дверях появились три стражника в соответствующих церемонии кольчугах и хмурый слуга в простых черных одеждах.

— Требуется ваше присутствие в зале Совета, – сказал слуга.

— Увидимся, когда все закончится, – сказал Амиит.

Ота поправил складки на одежде, глубоко вздохнул и принял позу благодарности.

Слуга молча повернулся к дверям, и Ота в сопровождении стражников – двое по бокам, один сзади – последовал за ним.

Шли медленно и даже торжественно. В коридорах с высокими сводчатыми потолками и стенами с посеребренным стеклом и инкрустацией из золота, серебра и железа было безлюдно, тишину нарушали только шаги и позвякивание кольчуг.

Вскоре стали слышны приглушенные голоса, запахло потом и ламповым маслом.

Слуга повернул за угол, и перед маленькой процессией распахнулись двустворчатые двери в зал собраний.

За кафедрой стоял Господин вестей. А на помосте успели установить черный лакированный трон хая.

Ота держался прямо и шел спокойно, как будто все для себя решил и душа его не разрывается от противоречий.

Он остановился возле кафедры. Господин вестей оказался ниже ростом, чем выглядел издали, но голос у него был достаточно зычным.

— Ота Мати! Признавая вашу кровь и ваше право, мы, высшие семейства Мати, приняли решение распустить Совет и доверить вам престол вашего отца.

Ота принял позу благодарности и только в последний момент, уже поднимаясь на помост, сообразил, что сделал это слишком небрежно для такого торжественного момента. На второй галерее захлопали, а в следующее мгновение рукоплескал уже весь зал.

Ота сел на неудобный трон и обвел взглядом зал собраний.

На него были обращены тысячи лиц. Старики, молодые, дети. Представители благородных семейств и слуги. Кто-то ликовал, кто-то был потрясен. Некоторые, он был в этом уверен, скрежетали зубами от злобы. Он отыскал глазами Маати и Семая. Даже андат присоединился к ним. Вокруг столов семейств Камау, Ваунани, Радаани, Сая и Дайкани толпились обрадованные, возбужденные люди. За столом Ваунеги не было никого.

Эта семья никогда не признает его невиновность, не будет ему верна.

Ота смотрел на все эти лица и видел предстоявшую ему жизнь, с ее неизбежными ограничениями и мелкими целесообразностями. И еще долго – пока он не войдет до конца в свою роль – за спиной над ним будут посмеиваться.

Он попытался принять милостивый и одновременно суровый вид и сразу понял, что не преуспел ни в том, ни в другом.

«И на это я променял весь мир», – подумал он.

А потом в самом конце зала увидел Киян. Похоже, она единственная ему не рукоплескала. Киян просто улыбалась, как будто ее забавляло происходящее или, быть может, доставляло ей удовольствие.

И сразу у Оты полегчало на душе.

Посреди этого бессмысленного ликования и пустопорожних восторгов она одна вселяла в него уверенность.

Киян ничто не угрожает. Они вместе. Их ребенок родится и будет жить в безопасности и любви.

Если ради этого надо отказаться от всего мира, Ота готов заплатить такую цену.