Саат. Город боли и мостов - Дарья Райнер Страница 51

— Киа ора, Каллима. – Она окликает хозяйку. Приветствие на языке та-мери звучит как пожелание жизни.

— Киа эне, Беглянка.

Та показывается из-за занавески, расшитой изумрудной нитью, жестом приглашая гостью войти. На губах застыло подобие улыбки, но в глазах, подведённых сурьмой, прячется недоброе. Не угроза, а тревога.

— Мне передали послание. – Умбра достаёт из кармана Чумного. – Я помню: колода должна быть целой.

Каллима хмурит брови и отмахивается.

— Уже нет. Я надеялась на твой визит, но не поэтому.

— А почему? Объясни, что мне делать, если не бояться. Если карта не про болезнь, про что тогда?

— Болезнь может коснуться тела, а может – души. С телом я могу помочь. – Она двигается по комнате стремительно, вскрывает ящики из тёмного дерева, вытряхивает предметы из бархатных мешочков. – Возьми. Это нюхательная соль с острова Белого Камня. – Каллима протягивает флакон с сыпучим содержимым, а следом ещё один, с вязкой жидкостью, похожей на дёготь. – Здесь настойка: выжигает заразу, выгоняет из тела всё злое. И оберег. Слово на нём крепкое: земля не призовёт того, кто носит.

Костяная подвеска на тонком шнурке по форме напоминает ноготь. В другое время Умбра спросила бы, чей он – поговорила с гадалкой по душам, – но резкость Каллимы, её порыв и спешка передаются гостье. Время не ждёт: она должна вернуться к Скату.

— Слышишь, что творится снаружи? Безумие какое-то. – Умбра не успевает понять, что именно оказывается у неё в руках. За окнами раздаётся шум: грохот, чей-то протяжный крик, – но из-за плотных штор ничего не видно.

— Люди всегда люди. Та-эрдан, они становятся слугами гнева в тёмный час. Мысли тоже заразны. Не бойся смерти, бойся идей.

— Тебе тоже страшно, те-ваку?

Каллима оборачивается, когда Умбра обращается к ней как к видящей.

— Да, Беглянка, страшно. Кинвар не успел. Я не успела. Теперь всё рухнет, посыпется.

— Погоди-ка… Кинвар? Судья Гэлин, ты про него?

— Уже слышала? – Хозяйка горько усмехается. – На каждом шагу об этом треплют.

Каллима замирает в круге света: зажжённые на столе свечи рассеивают полумрак, но углы съедают тени. Её кожа кажется не смуглой, а землисто-серой. Глаза будто ввалились, потеряли блеск, на лбу появились морщины, которых Умбра раньше не замечала. Перед ней не красавица, которой все завидовали, – только оболочка.

— Ты больна?

— Я нет. Он – был. Я бы сумела его спасти, Беглянка, понимаешь? Сумела! – Во взгляде гадалки мелькает что-то дикое. – Остальным не помочь, а ему могла. Но он не пришёл… и мне запретил. Его слово – приказ… для всех в этом городе. – Фразы падают, как сухой горох, и катятся по полу, исчезают за занавеской. Тень Каллимы пляшет на стене. Сама хозяйка не шевелится.

— Эула говорит, судью убили в собственном доме. За что?

— Не «за что». Для чего. В здоровом сердце истина. В чёрном сердце зреет яд. Что одному яд, другому – лекарство. Нити тянутся, узлы множатся. Острый нож наточен, скоро всё перережет. – Каллима смотрит мимо гостьи, а губы продолжают шевелиться. Взгляд пустой, стеклянный, хуже, чем у Эулы, вот что по-настоящему страшно.

— Ты не одна. – Умбра запинается, подбирая слова. – Не оставайся тут. Хочешь, пойдём со мной?

Она не решает за всех: Братство должно проголосовать, – но бросить давнюю подругу вот так, когда ей нужна помощь…