Саат. Город боли и мостов - Дарья Райнер Страница 50

— Кто?

— Деревья. Для та-мери они священные.

Невена потёрла глаза. Вздохнула, поняв, что дело срочное и поспать ей не дадут. А жаль. Снилось что-то интересное, про маяк и зажжённые огни на берегу. Клиф там выглядел иначе: нарядный, светлый, как в сказке…

— Это же осины!

На картинке и впрямь были изображены два дерева со светлой корой и резными листочками, опавшими по осени. Над землёй – понурые стволы, зато ниже, в чёрной плодородной почве, их корни соединялись, превращаясь в руки. Древесные ладони сплетали пальцы и крепко держались друг за друга.

— Красиво, – прошептала Невена. – Она тебе подарила?

— Не насовсем, только тебе показать, – кудряшки Эулы щекотали шею, – надо вернуть. Колода должна быть целой.

— Иди тогда, возвращай.

— Можно я тут останусь? Завтра отдам.

— Можно.

— Ты не забудешь? – спросила тихо.

— Нет.

— Спокойной ночи.

— Угум, – прозвучало неразборчиво-сонное согласие. Невена поправила одеяло так, чтобы хватало обеим, и повернулась на бок. Спина к спине.

Две маленькие раку, единые в корнях и единые в сердце.

☽ ✶ ☾

2 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Хребет

Над распахнутой дверью поют колокольчики.

Умбра спешит войти: на улицах неспокойно. Всего несколько минут понадобилось, чтобы добраться до Хребта – верхней улицы, от которой артериями расходятся улочки поменьше, и за это время ей попалось два патруля, одна уличная шайка, дюжина надписей на стенах и один костёр, сложенный из ставен и дверей. На каждой изображён круг, перечёркнутый наискосок. Потёки белой краски ещё свежие: от встречи с огнём воняют так, что приходится закрывать лицо ладонью и ускорять шаг.

«Всем сохранять спокойствие и оставаться дома».

«Приказ городского Совета будет объявлен после шестого набата».

Жандармы не успевают расклеивать объявления. К ним присоединяются почтальоны и торговцы газетами. Суета течёт по улицам, подхватывает Умбру, как кораблик из ореховой скорлупы, и увлекает за собой.

— По какому праву? Что за художества?!

— Мон, сохраняйте спокойствие.

— Дверь мне кто закрасит? Где ваши хвалёные доктора?

— Вы обязаны соблюдать карантин до появления…. дальнейших… распоряжений! – Державшийся на расстоянии жандарм вынужден применить силу, защищаясь от атаки горожан. Что с ним происходит дальше, Умбра не видит; она переходит на бег, минуя квартал, помеченный кругами.

Пару раз её окликают – с порогов ли, из окон, – но она не оборачивается. Жалеет, что не отправилась сразу к мосту, на встречу со Скатом.

Дым растекается между домов, заползая в трещины и арки: дома в районе Хребта, старые, из красного кирпича, жмутся друг к другу: ни за что не угадаешь, в каком из тесных дворов поджидает тупик. Поворот, следом ещё один… В груди тоже разгорается костёр. Вот вам и праздник Жнивья – получайте.

На лицах жандармов – марлевые повязки, явно сделанные наспех. В руках – уже не дубинки, а ружья. Протестующих с площади разогнали, а что толку? Люди в панике – как крысы, а в гневе – разъярённые быки. Соберутся снова, на сей раз в другом месте. За решётку всех не бросишь, кто-то да останется, продолжит дело.

За спиной бьют невидимые барабаны. Голоса Клифа сливаются в протяжный гул, и Умбра отсекает их, словно ножом, закрывая дверь.

В лавке Каллимы царит сумрак. Пахнет смолой: сладковатый, древесный аромат пробирается в ноздри. Дым, идущий от палочек, ничуть не похож на тот, что снаружи – тяжёлый, горький, удушающий. Нет, здесь плещется пряный дурман, готовый утянуть за собой на границу реальности и сна. Это особое состояние Каллима называет мэй’мао-маху, «между грёзой и явью». В нём даже чужие – такие как Умбра, люди земли – могут видеть нити, если Узор им позволит.