Саат. Город боли и мостов - Дарья Райнер Страница 58

На всякий случай она запоминает особый стук в дверь. Засов щёлкает с другой стороны. Вместе с Вязгой они входят в заброшку; за порогом перешёптываются половицы.

То, что дом ничейный, становится ясно сразу. Пиявки, его новые хозяева, жмутся друг к другу, сидя на матрасах и тряпье, постеленном на пол. Десяток человек Умбра насчитывает в комнате – туда ведёт короткий коридор. Истинные знают, сколько ещё прячутся в кухне. Из-за ширмы доносится надрывный кашель. Вязга скрывается там, оставляя гостью на попечение старшей сестры.

Умбра не сразу узнаёт Петлю – не просто худую, как щепка, а болезненно-тонкую, со смятым, как бумага, лицом и запавшими глазами. Она выглядит лет на двадцать старше Вязги, хотя на самом деле их разделяет семь. Волосы на голове совсем редкие; видны островки белой кожи. У рта краснеют гнойные нарывы.

— Это ты. – Петля с трудом шевелит губами. – Снова принесла одеяла? Или пожрать? Так вроде нет, руки-то пустые… Чего хочешь?

Умбра не понимает, серьёзный это вопрос или горькая насмешка. Она отступает, делая шаг назад. Пристальнее вглядывается в пиявок, пытаясь увидеть на бледных лицах признаки болезни.

— Вы давно тут, среди нутряков?

— Тебе зачем знать-то? Радуйся, что не среди вас.

— А хозяева?

— Уехали, бросили, сгинули, – Петля пожимает плечами, – какая теперь разница? Это наше место. Иди в своё.

— Не могу. Мосты подняли, во Внешний круг не сбежать.

— Плохо дело, подруга. Застряла, значит, с нами-то. – Смешок переходит в приступ сухого, надрывного кашля. – Боишься меня?

Петля подаётся навстречу. Умбра отступает в коридор.

— Когда ты заразилась?

— А ты любопытная, как погляжу. Всё возьми да выложи… Вязга!

— Чего? – откликается тот нехотя. В кухне гремит посуда, тонко звякает ложка, падая на пол.

— Когда я в Латунке-то была?

— Третьего дня!

— Значит, так.

Умбра не верит ушам. Выходит, не помог карантин: зараза гуляет по городу. Расползается, как змеиный клубок. Опоздали. Людей сжигали зря, теперь весь город превратится в Латунку…

— Ты была у лекаря?

Петля хохочет. Затем так же надрывно кашляет.

— А ты? – Она склоняет голову на бок. Проводит по щеке ногтями, срывая гнойные корки, отчего становится похожа на странное насекомое во время линьки. – У многих докторов за свою жизнь была? У внешников всё просто: не лечит брага или настойка из огницы – вылечит топор. А тут… На таких, как мы, не тратят пилюли. Что толку-то? Бросают на корм гиенам. У них будет мно-ого забот в ближайшие дни, – протягивает она певуче и хрипло.

Умбра не уточняет, у кого именно: врачей или жандармов. Очевидно, что у тех и у других. Миножьей хвори без разницы: чешет всех под одну гребёнку, без разбора.

— А Вязга?

— Чего Вязга-то?

— Он же от тебя… И остальные.

— Он крепкий, – отрезает Петля. Скребёт голову. Её движения становятся рваными, суетливыми. Умбра вспоминает Каллиму, и желудок – на счастье, пустой – сводит в болезненном спазме. – Хоть и младший, а крепче меня. Оставайся, если хочешь. Верну долг одеялом. И сухарь лишний найдём.

Умбра качает головой.

— Мне в Крепость надо. Твои знают тропы? В обход мостов.

— Не-а, Змеевы сыны знают. Но тебе к ним нельзя. Домой тоже.

— Почему?

— Ещё не поняла, рыбёшка? Она в тебе. – Петля улыбается сквозь боль; сукровица выступает из лопнувшего волдыря и течёт по подбородку. – Она ужев тебе.