Чудеса за третьей дверью - Алексей Котейко Страница 61

— Вы решили, я мошенница, пытающаяся получить с вас деньги? – губы вытянулись в струнку, светлые брови нахмурились, тонкие ноздри трепетали. Степан с удивлением глядел на девушку, явно едва-едва сдерживающую ярость.

— Я просто хотел сказать…

— Что я очередная бездельница, ищущая способ пробраться в сытую Европу? Что я всё выдумала, чтобы втереться в доверие? Что я вообще не та, за кого себя выдаю?

Гоблин и кот ошеломлённо смотрели на гостью, превратившуюся в настоящую фурию. Казалось, ещё чуть-чуть, и из серых глаз полетят настоящие молнии. Степан замахал руками:

— Да нет же, нет! Успокойтесь, пожалуйста! У меня нет причин вам не верить, тем более что есть… – он осёкся. Ника, гнев которой схлынул так же быстро, как и накатил, растерянно смотрела на мужчину:

— Что есть?

Кот, пользуясь случаем, скорчил самую недовольную гримасу, на которую только была способна его мимика. Гоблин рассеянно барабанил пальцами по столу, демонстративно разглядывая потолок. Степан вздохнул:

— У меня есть фотография вашей матери. И жетон Сержа Борю.

— Что-что? Откуда?!

— От дяди Этьена. Идёмте, я вам их покажу.

К удивлению хозяина шато, в «берлогу» поднялись все. Даже Дуфф, ненавидевший высоту и побывавший здесь всего раз, когда осматривал фигурку, присоединился к процессии, не говоря ни слова. Ника при виде фотографии и жетона прикрыла рот сложенными лодочкой ладонями, и отвернулась. Степан сделал вид, что ничего не заметил: в глазах девушки стояли слёзы.

— Да, это мама… У нас дома, в Белграде, есть альбом. Из Борака там совсем немного фотографий, но есть точно такая же, и другая, где они втроём, с моими дедушкой и бабушкой.

— А дедушка и бабушка?

— Они умерли, ещё до эвакуации. Мама уехала из Боснии в Белград уже одна.

Ника перевела взгляд на фигурку волка. Степан даже спиной ощутил, как напряглись стоявшие позади него фейри.

— А это что? Погодите…

Она легонько коснулась пальцами волчьей морды, погладила взъерошенный загривок. Потом удивлённо посмотрела на мужчину:

— Откуда она здесь?

— Понятия не имею. Фигурка была тут вместе со всем прочим. Значит, её поставил в витрину дядя.

— Но откуда она у него? – настойчиво спросила Ника. Потом заговорила торопливо, словно боясь, что её прервут:

— У бабушкиной сестры в Белграде, которая приютила маму, была похожая фигурка. Мы же Вуковичи, то есть «волки». Мы жили у неё, пока мне не исполнилось пять лет, а потом мама нашла работу в Нови-Саде, и мы уехали. Бабушкина сестра рассказывала, что такие фигурки хранились в семье поколениями. По легенде, их вроде бы вырезали из записа.

— Из чего?

— Запис. Священное дерево.

— Я думал, сербы православные, – усмехнулся Степан. Девушка, однако, оставалась серьёзной:

— Конечно. Запис – это почти как церковь или часовня. Когда в деревне не хватало денег на храм, выбирали какое-нибудь дерево, чаще всего дуб. На коре вырезали крест, и с этого момента дерево считалось священным. Под ним проводили церковные службы, совершали обряды – крестили детей, венчали молодых, отпевали умерших. Даже когда такое дерево засыхало, оно всё равно оставалось священным.

— Сплав христианства и язычества, – задумчиво заметил Степан. – В общем-то вполне логично.

— В Бораке давно, лет двести, а то и триста назад, был дуб-запис. Бабушкина сестра рассказывала, что однажды в дерево ударила молния, и свалила его на землю. Священник и селяне долго думали, как поступить – нехорошо было бы дать дереву просто сгнить. Тогда его распилили на кусочки, отдали их деревенским резчикам по дереву – и те для каждой семьи вырезали по нескольку фигурок. Кто-то просил для себя святых, а кто-то животных – нашему дому вот, достались волки.