Саат. Город боли и мостов - Дарья Райнер Страница 62

— Она умерла? – спрашивает Умбра севшим голосом, сама не понимая зачем. Этот диалог кажется чистым безумием, так что терять нечего.

— Ну как… ходит тут. Держится пока. От матушки прячется. Если захочешь позвать – вернётся. Но скоро сгинет, всё равно её выживем.

— Куда?

— Ну ты и правда глупая! Кто ж расскажет? Мы бы не сидели тут, если бы знали, что там. Или сидели… – девочка обрывает саму себя, – если там хуже.

— А вас тут много? – Она задаёт вопросы осторожно, стараясь не рассердить маленькую хозяйку и понять как можно больше. Встречаться с «матушкой» Умбре не хочется.

В главной комнате хлопает дверца; раздаётся звук зажигающейся спички. Крошечное пламя расцветает на столе, нервное и дрожащее, оно стремится снова исчезнуть. Неповоротливая тень, горбатая, скрюченная, скрывается за занавеской.

— Это Огарок. Ходит тут, зажигает… Не умеет больше ничего. – Башмачки снова топают, от порога к столу.

— Нет, подожди! Не гаси свечку. Пожалуйста.

Девочка медлит. Держась за край стола, складывает губы, готовится задуть огонёк.

Теперь Умбра может её разглядеть. Бледная, лет восьми или девяти, с пушистыми светлыми волосами, заплетёнными в две тонкие косы. Взгляд тяжёлый и тёмный – ни зрачков, ни радужки. Маленький нос и пухлые щёки; на левой скуле темнеет кровоподтёк. Брови капризно нахмурены. Одета маленькая хозяйка в ночную сорочку до пят, с кружевными оборками на подоле и манжетах. На плечи наброшена вязаная шаль, слишком большая для девочки – явно принадлежащая матери.

— Ну, что смотришь? Никак вы к темноте не привыкнете, сразу за свечи и лампы хватаетесь. Глупые.

Сжалившись над гостьей, ворчунья отходит от стола, не погасив огонь. Тук-тук. Занавеска качается.

— Спасибо, – выдыхает Умбра.

— Огарок тебе не покажется. Он у нас стеснительный. Утопили горбуна в канаве, он теперь мёрзнет, костями гремит, огонёк ищет.

— Почему не ушёл?

— Матушке должен, как и все остальные: Пастырь, Раззява, Скрипач со второго этажа… Жильцов в доме полно. Только они все старые и не разговаривают. Мне-то всего… – Она загибает пальчики. Хмурится. Сбивается. Начинает заново. Топает ногой.

— Видишь?! Я тоже начинаю забывать. Скоро буду как они, бессловесной… Ни сердца, ни имени – ничего.

— Не говори так. Должен быть кто-то, кто помнит тебя.

— Мы с матушкой вдвоём жили, соседи не в счёт, я их почти не видела! – Башмачок топает с досадой. – Теперь есть ты.

— Я ведь не знаю твоего имени.

Девочка размышляет. Хмурит лоб. Буравит гостью неживыми глазами.

— Исвена. Матушка говорила, отец был родом из Сурда, северо-восточной про-вин-ции, – проговаривает она деловито по слогам.

— Да, знаю, – кивает Умбра, – это далеко на континенте. Вторая по размеру часть империи.

— Так ты не глупая, что ли?

Если бы перед ней стоял живой ребёнок, она бы рассмеялась.

— Глупая. Но кое-что знаю. Наши имена похожи: я Невена.

— И что это значит? Мне говорили, что «иса» – это слёзы. Я долго плакала, когда родилась… и матушка решила так.

Умбра качает головой.

— Моя мама умерла в тюрьме, я её не помню. Некому было объяснять. Я выбрала другое имя, – говоря, она осторожно приближается к столу, – и другую семью.

Умбра отводит взгляд от Каллимы, распростёртой на полу. Провидица лежит лицом вниз, густые чёрные кудри укрывают плечи чернильным саваном.