Эпифания Длинного Солнца - Джин Родман Вулф Страница 66

— Иглострел есть? Положи на пол.

— Нету, нету.

Вложив полусаблю в ножны, Чистик сдернул рубашку, бросил ее под ноги, поднял руки и повернулся кругом.

— Ну, убедился? Тесак, а больше ничего.

С этим он вновь обнажил полусаблю и поднял оружие над головой.

— Вот, гляди: здесь оставляю, поверх гипончика. Дойки, сам видишь, тоже с пустыми руками. Ракетомет не взяла, солдату оставила.

Подняв руки к плечам, держа на виду ладони, он шаг за шагом двинулся в темноту.

Внезапно в сотне шагов впереди замерцал огонек.

— У меня темнячок тут! – крикнул Гелада. – Фитиль, а вместо ворвани – топленое сало булек!

С этими словами он снова принялся раздувать фитиль, и на сей раз Чистик услышал его негромкое пыхтенье.

— А ведь должен был сам догадаться, – пробормотал он вполголоса, повернувшись к Синели.

Поднявшийся на ноги, Гелада оказался человеком тощим и невысоким – не особенно выше Наковальни.

— Мы ими особо-то пользоваться не любим, – продолжал он. – Чаще всего закрытыми держим, а фитиль – еле тлеющим. Олухи разные их сюда, вниз приносят, да здесь и оставляют.

Чистик, идущий к нему сквозь темноту, молча ускорил шаг.

— Как ворвань кончится, мы их перетопленным салом булек заправляем, – повторил Гелада.

— Я было думал, вы из костей их мастерите, – непринужденно, как бы между прочим, заметил Чистик. – А фитили, может, из волос сучите.

Подойдя совсем близко, он сумел разглядеть тело Ельца, темнеющее на полу, под ногами Гелады.

— Да, и так тоже бывает, только фитили из волос никуда не годятся. Из тряпья обычно плетем.

Чистик остановился возле тела Ельца.

— Издалека волок? Штаны его, я гляжу, малость не в порядке.

— Утащил, куда смог. Тяжелый… что твоя хрюшка!

Чистик отстраненно кивнул. Недавно, сидя с ним вместе за ужином, в отдельном кабинете одной из виронских харчевен, Шелк обмолвился, что у Крови есть дочь, и лицо этой дочери – вылитый череп: разговариваешь с ней – будто с мертвой, хотя она жива, а вот с Шахином, с мертвым Шахином (уж его-то лицо точно давно превратилось в черепушку) совсем не так. Лицо ее папаши, щекастая морда Крови, тоже не таково – мягкое, красное, потное, даже когда он говорит: тот, дескать, или этот должен заплатить…

Однако лицо Гелады тоже жуть как походило на череп, точно это он, а не Кровь, отец той соплюхе, Мукор – безбородое, как и положено черепу, или почти безбородое, мерцающее землистой бледностью могильных костей даже в желтом, неярком свете вонючего потайного фонаря… ни дать ни взять говорящий мертвец с небольшим округлым брюшком, локти толще предплечий, плечи – что вешалка для полотенец, в руке потайной фонарь, а крохотный, под стать детским игрушкам, костяной лук, обмотанный сыромятной кожей, лежит у ног вместе со стрелой, вместе со старым широким ножом Ельца, рядышком с головой старика, а неизменно украшавшая ее потрепанная фуражка подевалась неизвестно куда, и буйные седины торчат во все стороны наподобие шевелюры какой-нибудь старой карги, а белоснежные кости предплечья, наполовину очищенные от плоти, белее раскрытых старческих глаз, белее чего угодно…

— Тебе чего, Чистик, неможется?

— Ага… есть малость.

Чистик присел на корточки рядом с телом Ельца.

— Тесак, вишь, при нем имелся, – продолжил Гелада, проворно нагнувшись и подобрав нож. – Себе оставлю.