Змеелов. Гадючий остров - Даха Тараторина Страница 102

— Не отравлено хоть? – хмыкнула Ирга, а колдунов бутылек за пазухой вдруг похолодел, прижимаясь к груди.

Звенигласка только ресницами захлопала: не уразумела шутки или прикинулась?

Ирга принюхалась. Пахло медом и полевыми травами. Эх, была не была!

— Дар Тени-то собрали?

Ятровь виновато потупилась:

— Не ждали, что ты согласишься…

Пришлось колдовке вспоминать, где что лежит, а сказать по правде, ничего и забыться не успело. Из сундука она достала иглы с нитками, там же нашлись лоскутки, что без дела пылились, и старая рубашонка: Василь носил, покуда не то что мужем, а и парнишкой называться рано было. Берег для сына, коли боги пошлют такую радость. Ирга, правда, мечтала, что успеет родить первой и рубашонку перехватит, ну да что уж.

— Соломы принесли хоть?

— Василек утром… Охапку.

Ирга деловито кивнула: уже и сама увидела в углу за занавеской привешенную к потолку люльку, а в той пук сухой травы. Пока Звенигласка суетилась у печи, колдовка подошла к колыбельке, помнившей еще материны прикосновения. Погладила теплый деревянный бок. Резьба потемнела от времени, но завитки девка угадала бы, даже будучи слепой: этот – ограждающий от хворей, тот, закручивающийся посолонь, – для сытости и достатка. Люльку вырезал Первак, тогда еще не звавшийся старостой, но уже готовый помочь всякому яровчанину. Отчего вырезал он, а не отец, Ирга не знала, как не знала и мужчину, положившего семя во чрево матери.

Рядом с завитками нашелся крест, прорезанный позже прочих, – символ мужской силы и храбрости. Когда Ирга отлежала свое в люльке, ее место занял брат, а мать добавила руну своею рукой. Нынче пришел черед древним символам оберегать Соколка… А Ирга поможет явиться ему на свет здоровеньким и спрячет от Змеелова. Звенигласка – одно, но сгубить безвинного младенца она колдуну не позволит. Или позволит? Ведь не братом дите зачато, не от их рода…

— Матушка, дала бы ты мне совета, – тихонько вздохнула Ирга.

Но колыбелька молчала. Если с доброй Айрой можно было хоть на погосте поговорить, то матери-кукушки давно след простыл. Ирга собрала солому и вышла в кухню. Кинула на лавку и велела:

— Садись.

Звенигласка аккурат успела достать и накрыть вышитым полотенцем пирог. Угощение дышало жаром, как материнская утроба, и возвышалось холмом посередь стола. Его черед придет позже.

Тут наконец сыскался и Василек. Запыхавшийся, он придержал дверь бедром: руки оказались заняты.

— Ирга!

Кинул сверток на скамью рядом с женой и облапил сестру, будто они виделись год назад, а не этим же утром.

— Боялся, передумаешь…

— Вот еще!

И словно срезали невидимые нити, до того тянущие Василька кверху! Он плюхнулся рядом с женой и потянул Иргу, чтобы тоже присела. Одной рукой обнял сестру, второй Звенигласку и поочередно поцеловал каждую в чело.

— Вот теперь все дома! – счастливо вздохнул Василь. – Ох, запамятовал!

Кулек совсем уж к стенке отпихнули, еще немного – и свалился бы. Вас развернул его:

— Вот. Каждой по подарку!

Платки отличались, как день и ночь. Для Звенигласки – светлое полотно с золотистой пшеницей, синими васильками, нежно-розовым клевером и пушистыми кистями по углам; для Ирги – черное с алыми маками, изумрудной лозой и медной, как ее косы, обметкой.

Звенигласка едва не заплясала на радостях, но Ирга строго шикнула: