Магия, кот и одна незадачливая бухгалтерша - Анна Денисова Страница 109

Теперь Муртикс не жалуется. У него есть личное место на новой печи, самое тёплое, разумеется, и старая подстилка из овечьей шкуры, которую он ревниво охраняет от любых посягательств. Время от времени он спрыгивает с печи, обходит дом, проверяет мышей в подполе, заглядывает в кузницу к Гордею, чтобы убедиться, что тот не сжёг ничего важного, и возвращается обратно. Жизнь у него размеренная, спокойная, как раз такая, какую он заслужил после всех своих подвигов.

На руках у меня сопел маленький свёрток. Наш сын. Ему исполнилось три месяца, и он был существом такой совершенной красоты, что у меня каждый раз перехватывало дыхание, когда я на него смотрела. Серые глаза — мои. Упрямый лоб — отцовский. Тёмный пушок на макушке, непонятно в кого, но Муртикс утверждал, что это «признак будущего величия». А когда младенец хмурился во сне, у него между бровей появлялась та самая складочка, которую я сто раз видела у Гордея, когда он работал в кузнице.

— Ты только посмотри на него, — сказала я вполголоса. — Опять брови сдвинул. Как будто решает, сколько подков ковать завтра.

Муртикс, развалившийся на печи, приоткрыл один глаз.

— Это он думает о глобальных вопросах, — заявил кот. — Например, когда ему дадут поесть. Или почему этот пушистый зверь всё время на него смотрит. Он меня уже узнаёт, между прочим. Сегодня утром он схватил меня за хвост и держал целую минуту. Хватка железная. Весь в отца.

— Ты сам подсунул ему хвост. Я видела.

— Я не подсовывал, я проверял рефлексы. У ребёнка должны быть хорошие рефлексы. Это важно для развития. К тому же ему понравилось. Он улыбался.

Я не стала спорить. Муртикс, при всей своей напускной ворчливости, обожал малыша. Когда тот плакал по ночам, кот спускался с печи, укладывался рядом с колыбелью и начинал мурчать, низко, ритмично, успокаивающе. И удивительное дело: младенец затихал почти сразу. Гордей говорил, что это магия. Я говорила, что это кошачье тепло. Муртикс говорил, что это «стабилизация биополя».

— У младенцев биополе нестабильное, — объяснял он с важным видом. — Особенно у таких крикливых, как наш. А я его выравниваю. Своим мурчанием. Это древняя кошачья техника, передаётся из поколения в поколение. Вам, людям, не понять.

— Конечно, не понять, — соглашалась я. — Но ты продолжай. Работает.

За окном послышался стук молота. Гордей работал в кузнице. Я видела его сквозь открытую дверь, большую фигуру в кожаном фартуке, склонившуюся над наковальней. Он что-то ковал, и ритмичный звон металла долетал до дома, смешиваясь с пением птиц и шелестом листвы. Привычный, успокаивающий звук. Звук нашего дома.

На столе передо мной лежала раскрытая книга. Толстая, в добротном кожаном переплёте, с медными уголками. «Книга учёта пациентов и доходов» — было выведено на обложке аккуратным почерком. Я завела её через месяц после свадьбы, когда поняла, что пациентов становится всё больше, а память у меня не такая цепкая, как хотелось бы.

Теперь в книге было исписано почти три четверти страниц. Пациенты, диагнозы, назначенное лечение, оплата. Денежная, бартерная, отложенная. Всё чётко, всё по графам, всё с итоговыми суммами. Господин Торнвуд, увидевший эту книгу однажды, пришёл в такой восторг, что попросил разрешения скопировать систему для замковой канцелярии. Я разрешила. Пусть пользуются. Бухгалтерия — она как колесо: чем больше людей её использует, тем лучше всем.