Адмирал Империи – 64 - Дмитрий Коровников Страница 11

— Замерли, Александр Иванович. Сидят за обшивкой и не лезут. Что-то у них стряслось.

— Не торопите их, Кузьма Кузьмич.

— И в мыслях не было, господин контр-адмирал.

Жила поднял голову. Свет от его экрана падал ему на лицо снизу, делая знакомые черты чужими.

— Есть всплеск. Сектор шесть-четыре, дистанция — миллион четыреста тысяч километров. Большая группа сигнатур.

Неужели Валериан Суровцев всё-таки отыскал в «Смоленске» интарий и вернулся?

— Кто такие? Численность?

— Секунду, командир.

Голос кавторанга на этой секунде дрогнул — единственный раз за день. Жила был космоволком старой закалки, у него обычно ничего не дрожало, даже когда дрожало всё. Я подождал. Где-то в обшивке щёлкнула остывающая балка; на мостике стало тише, чем должно было быть в такую минуту.

— Наши, Александр Иванович! Двадцать боевых, — выговорил он наконец, — из них четыре линкора, шесть тяжёлых крейсеров и десять лёгких. И… — он помолчал. — Сто пятьдесят восемь гражданских и десантных. Плюс пятьдесят фортов на буксире.

Жила медленно повернулся ко мне. Лицо его из спокойного сделалось недоумённым.

— Александр Иванович. Гражданских в восемь раз больше, чем боевых. Чьё это?

— Того, кому полагалось сидеть в «Сураже» и не лезть в наши дела, — усмехнулся я, видя как на карте появляется название линкора «Елизавета Первая».

— Государь?

— А кто ещё? Никто. Только мальчик восьми лет.

Я смотрел на проекцию и не мог не отметить про себя одной кощунственной вещи: из всех, кому я сегодня обязан жизнью или ещё только буду обязан, последним в списке должен был стоять восьмилетний ребёнок. И вот он шёл с эскадрой в формате, где на двадцать боевых вымпелов приходилось почти на порядок больше странного железа, и об этом железе у меня были догадки, а у османов — пока нет.

Эфир Пятой дивизии заметно просел. Команды Рейса оборвались на полуслове, и канал не закрылся, а просто завис — как зависает у человека голос, когда он замечает что-то у себя за плечом. Ещё пять секунд — и Керем-паша заговорил снова, уже не тем тоном, что отдавал приказ на абордаж минуту назад.

— «Барбарос Хайреддин» — всем абордажным группам. Стоп. Стоп штурм. Продолжать стяжку, на корабли гяуров не входить.

На втором стыковочном «Афины» смолк тяжёлый низкий звук резака. Дорохов в гарнитуре произнёс одно короткое слово: «Замерли». Я не ответил — было некогда.

Лейтенант Деревянко поднял руку:

— Командир. Открытый общий канал. Прямая трансляция.

— Выводи на экраны.

— Изображения пока нет. Пока только аудио… Работаю…

В колонках возник лёгкий фоновый шум большого мостика — другого, не нашего. Потом — женский голос, собранный, без интонации. Я узнал его прежде, чем сообразил, что узнаю:

— Канал открыт, государь…

И следом — ясный, чистый, звонкий голос мальчика, в котором было всё, что должно быть в восьми годах, и сверх того ещё одна вещь, которой у восьмилетних обычно не бывает.

— Адмирал-паша Керем Рейс. Адмирал-паша Гелен. Адмирал-паша Сахи-Давуд. Я — Иван Константинович Романов, государь Российской Империи. Мне известны ваше положение, ваши потери и ваши приказы. Я знаю, что в эту минуту ваши абордажные группы вошли в стыковочные рукава с моими линкорами. Я приказываю вам прекратить абордаж и немедленно отойти.

Пауза — не растерянная, а выстроенная. Я расслышал у мальчика короткий, аккуратный вдох, который у любого ребёнка в его возрасте означал бы испуг, но у этого означал только то, что у него сухо во рту.