1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев Страница 116

— …а он ему и говорит: «Ваше сиятельство, ежели вы не умеете считать, нанимайте приказчика», — Хазебрук откинулся на спинку стула, довольно усмехаясь. — Ну, тот, конечно, побелел.

Мейер засмеялся, коротко и хрипло. Кокк только покачал головой, но без осуждения. Гроций слушал краем уха, поглядывая на камин.

Я сидел, прихлёбывал вино, чувствовал, как тепло разливается по телу, а с ним — какая-то давно забытая легкость. Никто не смотрел на меня дольше, чем нужно. Никто не взвешивал слова, прежде чем их произнести.

Ван Лоон дремал в кресле у стены. Иногда он открывал глаза, бормотал что-то себе под нос, и все замолкали на секунду, ждали, но он только вздыхал и снова прикрывал веки.

— Стареет, — тихо сказал Мейер, кивнув в его сторону.

— Стареет, — согласился Кокк. — А мы с тобой молодеем?

Хазебрук фыркнул. Мейер бросил в него салфеткой. Я поймал её на лету, положил на стол.

— Скажи лучше, — Хазебрук повернулся ко мне, — как ты додумался до этого? До твоей почты. Это же ведь сложно — люди, птицы.

— С птицами проще, — ответил я, — у них внутри компас. А про почту я еще во Франции услышал. У Габсбургов есть такие Турн-и-Таксис, короли почты. Только у них курьеры на лошадях и станции. Вот я и подумал — к чёрту курьеров, птицы дешевле и быстрее. Правда, посылку или документ с печатью птицей не переслать. Но к чёрту посылки и документы. Мы занимаемся вестями и новостями. Это наша специализация.

Кокк поднял бокал, изобразил тост:

— За вашу почту. Чтобы письма доходили быстрее, чем вести о войне.

— И чтобы войны было поменьше, — добавил Гроций.

— И это тоже, — кивнул Кокк.

Мы выпили. Дождь за окном пошёл сильнее, забарабанил по ставням, но здесь, в гостиной, было тепло и сухо. Поленья в камине прогорели почти дотла, угли светились ровным, уютным жаром.

Мейер зевнул, потянулся.

— Ну что, по домам? — спросил он без особой надежды.

— Посидим ещё, — сказал Гроций. — Дождь. Куда спешить.

— Твоя правда, — Мейер откинулся на спинку, сложил руки на животе. — Спешить некуда.

Я вернулся домой, когда дождь уже кончился. Лужи ещё блестели, но небо над крышами очистилось, и кое-где проглядывали звёзды. В доме было тихо и прохладно, сырость просочилась внутрь, осела на стёклах, на подоконнике, на холодной ручке двери. Я не стал зажигать свечу. Сел у окна, откинулся на спинку стула, вытянул ноги. За окном ветер шевелил ветки, с них срывались редкие капли и шлёпались в лужи.

Я знал этих людей полгода. И ни разу не слышал, чтобы они говорили о политике вслух. Они обсуждали цены, дороги, пошлины, задержки платежей, качество меди и сукна. Всё, что относилось к делу. Ничего, что касалось политики.

Сегодня они заговорили иначе. С испанцами можно было бы договориться напрямую, если бы не Оранские. Это произнес Кокк. Не шёпотом, не оглядываясь, просто сказал, как говорят о фрахте или о пошлинах. И Мейер кивнул. И Хазебрук не подал виду, что услышал что-то необычное.

Я сидел за их столом, пил вино и слушал. И только сейчас, в темноте своего дома, я понял — это не они изменились. Это я перестал быть для них угрозой. Полгода они приглядывались, проверяли, взвешивали. И сегодня демонстративно убрали дистанцию. Заговорили при мне так, как говорят при своих. Я не знал, радоваться этому или бояться.