1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев Страница 117

Я сидел в темноте, смотрел, как луна выползает из-за облаков и белый свет ложится на пол. Вода с крыши больше не капала. Стало совсем тихо. Я лёг на кровать, закрыл глаза. И подумал — полгода это много или мало, чтобы стать своим? И что теперь с этим делать?

Та неделя в июле выдалась на редкость ясной. Дожди, что мучили город всю первую половину месяца, наконец ушли, оставив после себя вымытые улицы, мокрую листву и воздух, которым хотелось дышать полной грудью. Ветер с Мааса тянул прохладой, но не промозглой, а лёгкой, почти прозрачной. Жара не вернулась — только солнце, чистое и нежаркое, и тени, что ложились на мостовую чёткими, спокойными линиями.

Я сидел в конторе, разбирал накладные, когда дверь открылась без стука. Ван Лоон вошёл первым, и я сразу заметил, что он в хорошем расположении духа. Лицо его, обычно спокойное и чуть отстранённое, сегодня было открытым, даже приветливым. За ним, чуть придерживая дверь, стоял Хазебрук — как всегда молчаливый, но без своей привычной лёгкой усмешки, скорее сосредоточенный.

Я встал.

— Господин ван Лоон, — произнес я. — Не ожидал вас увидеть.

— А я вот решил прогуляться, — ответил он. — Погода хорошая, сидеть дома не хочется. И с вами хочу поговорить. Есть одно дело.

Он сказал это просто, без тени напряжения, и я почувствовал, что тревога, которая обычно включалась у меня в таких случаях, на этот раз не спешит.

— Да, конечно. Что за дело? — спросил я.

— Не здесь, — он махнул рукой в сторону окна. — Давайте пройдемся по набережной. Подышим воздухом.

Я взял плащ, кивнул на выходе Жаку, который делал вид, что не подслушивает, и вышел следом.

На улице было хорошо. Солнце светило ровно, не жарко, ветер с реки тянул свежестью, и листья на деревьях вдоль набережной блестели после недавнего дождя. Ван Лоон шёл не спеша, с удовольствием поглядывая по сторонам. Хазебрук держался чуть позади, но не как охрана, скорее как человек, который просто идёт рядом.

Набережная была почти пуста. Несколько барж у причалов, грузчики, перетаскивающие тюки, дети, возившиеся в песке у воды. Ван Лоон остановился у парапета, опёрся на нагретый солнцем камень, посмотрел на реку.

— Хорошо, — сказал он. — Давно я так не гулял. Всё дела, дела.

Я встал рядом. Хазебрук остановился в нескольких шагах, и я заметил, как он окинул взглядом набережную. Просто убедился, что никому до нас нет дела.

— Вы знаете, Бертран, — сказал ван Лоон, не поворачивая головы, — я ведь не просто так к вам пришёл.

— Я догадался, — ответил я.

Он усмехнулся, добродушно, по-стариковски.

— Догадались. Конечно, догадались. Вы вообще человек догадливый. Это я тоже заметил. И это я в вас уважаю.

Он помолчал. Вода у причала плескалась спокойно, ровно, и солнечные блики бегали по поверхности, чуть слепили глаза.

— Я хочу вам кое-что сказать, — продолжил он. — И вы, надеюсь, меня выслушаете. Не как купец купца, а как, ну, скажем так, как человека, который желает вам добра.

Я посмотрел на него. Он всё так же глядел на воду, и лицо его было спокойным, даже каким-то просветлённым, что ли. Я не видел его таким раньше.

— Я слушаю, — сказал я.

— Вы знаете, что происходит в Европе, — начал он. — Война, все воюют со всеми, кровищи — хоть залейся. И никто не знает, чем всё это кончится. Шведы выдохлись, французы только входят во вкус, испанцы держатся. А между ними — мы. Голландия. Республика. Наши корабли, наши деньги, наши склады. Мы торгуем со всеми, потому что мы купцы. Это наше дело. Но война — это не наше дело. Война — это то, что мешает нашему делу.