Узоры прошлого - Наташа Айверс Страница 121

Я стояла и смотрела на него. Немного волнительно было и даже не из-за проверки, а от масштаба производства. Чем выше поднимаешься, тем больнее падать.

— Размахнулась ты, — сказал батюшка, подходя ко мне. — Широко дело повела.

В голосе его слышалась гордость, и он не пытался её скрыть.

— Места не хватает, — будто оправдывалась я. — Катки и рамы тесно стоят. Людей прибавилось.

— Людей у тебя теперь больше сотни, — хмыкнул он. — Иван мне вчера списки показывал — сто двадцать душ.

Сто двадцать.

Я повторила цифру про себя. Ещё осенью в артели было двенадцать женщин.

Подошёл Ковалёв.

Он появлялся теперь почти ежедневно, то проверит новый сруб, то приведёт плотников, то сам встанет к делу — брус подравнять, клин подбить. Но ко мне он подходил редко. И только тогда, когда рядом был кто-то ещё.

Вот и теперь он остановился чуть в стороне от батюшки.

— Иван Алексеевич, — кивнул он отцу.

— Алексей Тимофеевич, — ответил батюшка.

— Завтра с утра приеду, — сказал Ковалёв, уже обращаясь к нам обоим. — Лес привезут. До лета крышу бы накрыть.

— Добро, — сказал отец. Я кивнула.

Ковалёв было задержался на мгновение, будто хотел добавить что-то ещё, но не стал, развернулся и пошёл к плотникам.

И только когда он отошёл, я поняла, что он делает это намеренно, оберегая мою репутацию. Он всегда подходил ко мне лишь при свидетелях, говорил коротко, по-деловому, без лишней теплоты.

Я вдруг вспомнила о дочери купца Зотова, которая якобы связалась с приказчиком, и дело дошло до магистрата. Ничего особенно преступного выявлено не было — одни разговоры — но и этого оказалось довольно. Контракты сорвались, прежние договорённости рассыпались, и вчера в «Ведомостях» появилось объявление о продаже их лавки.

Я посмотрела Ковалёву в спину и вздохнула. И как только молодёжь умудряется устраивать сердечные дела под постоянным присмотром — в доме, во дворе, на глазах у всех…

— Не бойся, — тихо сказал батюшка. — Со стройкой управимся. И проверка пройдёт.

— Да я не о стройке.

Он посмотрел на меня внимательнее, потом перевёл взгляд вслед Ковалёву. В глазах его мелькнуло понимание, но вслух он так ничего и не сказал.

Проверка прибыла в конце апреля. Во дворе стояла обычная рабочая суета — первая смена заканчивала сушку партии, вторая готовила краску. Когда у ворот остановилась карета с городским гербом на дверце, я уже знала — это к нам.

Из экипажа вышли двое заседателей в тёмных сюртуках, при тростях, с аккуратными шляпами. За ними — писарь с кожаной папкой под мышкой и пожарный староста — крепкий мужичок, усатый, в кафтане с медной бляхой на груди.

Семён Яковлевич встретил их у ворот, поклонился, представился. Ещё с утра, через знакомых в магистрате, до него дошло известие о времени выезда комиссии, и потому всё было готово — люди на местах, бумаги под рукой, двор прибран.

— Двор Кузьминых, — произнёс один из заседателей, оглядываясь. — Набойка, красильня, артель при деле?

— Всё верно, — ответил Семён Яковлевич. — Прошу осмотреть.

Они вошли как раз в тот момент, когда в избе шло общее собрание.

Мы собирались так раз в месяц — распределить смены, обсудить, что требуется на следующую партию. Людей в избе было много: женщины в передниках, мужики у дверей, подёнщики и ученики.

Я стояла у стола.